Генерал Алексеев - Василий Цветков

В этой ситуации проявилась еще одна показательная черта характера Алексеева, усилившаяся с годами и не вполне понятная для многих. Вместо ожидаемых твердости и категоричности в отстаивании своих взглядов он проявлял порой неожиданную и пассивную уступчивость. Информируя о той или иной проблеме, отмечая возможные негативные последствия в случае неправильного или несвоевременного се решения, он не настаивал на очевидной правильности своего варианта. Понимая, в частности, что изменить стратегические планы Военного министерства и ГУГШ ему полностью не удастся, Алексеев готов был скорректировать собственные предложения в отношении развертывания сил против Австро-Венгрии. Когда же в конце концов и от них отказались, не пошел на конфликт с «вышестоящими» и примирился с произошедшим.

Психологически Михаилу Васильевичу было свойственно стремление избежать столкновения, тем более если возникала ситуация, в которой ему — по его должности и «бюрократическому весу» в системе военного управления — заведомо пришлось бы уступать вышестоящим министерским чиновникам. Красноречиво об этом свидетельствуют строки его переписки с сыном, поступившим осенью 1910 г. в Николаевское кавалерийское училище и вышедшим, после его окончания, в Лейб-Гвардии Уланский Его Величества полк: «В жизни тебе придется сталкиваться с очень тяжелыми по своему характеру и взглядам начальниками… Моя служба часто ставила меня лицом к лицу с такими начальниками; без служебной выдержки и спокойствия, не поступаясь своим достоинством, меня давно бы уже не было в армии… Немыслимо требовать, чтобы все начальники были всегда спокойны, справедливы, вежливы, идеальны. Тогда некому было бы служить. Если бы от неидеальных начальников все подчиненные уходили бы в отставку, отчислялись бы… то пришлось бы распустить армию… Мы служим во имя более высоких интересов. И во имя их нужно мириться и уметь тактично переживать и смягчать те неприятности и шероховатости, без которых немыслима, уверяю тебя, служба».

Явственны здесь и отличительное для христианской этики смирение, и терпимость к своим противникам, а правила поведения православного христианина Михаил Васильевич старался во всем соблюдать. Впоследствии эти качества ярко проявятся во время революционных событий февраля—марта 1917 г. И это несмотря на то, что в трусости Алексеева нельзя было упрекнуть.

Принципиальное отношение к военной службе также отмечалось генералом в переписке с сыном. Не считая зазорным наставлять Николая в соблюдении правил грамматики русского языка, он настоятельно подчеркивал важность получения общих разносторонних знаний и требовал прилежания в работе: «…помни, что жить тебе самому придется; Родине нужен человек знающий, подготовленный; неуков и неудачников у нее много; им и теперь нет места, а в будущем — тем более. Нужно решать теперь же и сейчас же — работать и работать… Главное, чего нам недостает, — знаний, науки, желания хватать на лету работу мысли тех, кто знает военное дело». Главное, в чем твердо уверен генерал и в чем он убеждает сына, — это служение Родине, России, служение настоящее, а не показное стремление «сделать карьеру», выгодно «поймать момент»: «Куда бы ты ни вышел, служить, конечно, нужно не за страх, а за совесть. Нужно это, прежде всего, во имя честности, во имя любви к нашей дорогой России, у которой так много врагов и не так много людей, желающих и могущих работать для славы и благополучия ее. Нужно это делать и потому, что наша с тобой жизнь обеспечивается тем, что даст нам та же Родина. Глубоко верю в то, что в этом отношении у меня с тобой взгляды совершенно одинаковы; своим примером, без слов и поучений, я говорил и показывал, как и чем мы можем платить наш долг Родине».

Объясняя сыну важность его службы в Лейб-Гвардии Уланском полку, отец отмечал не полученные в результате этого «гвардейские привилегии», а возможность быть в числе воинских частей, готовых первыми принять удары немецкого наступления (гвардейские уланы Его Величества были расквартированы в пограничном Варшавском военном округе): «Уланский полк стоит близко к границе, в передовом округе, и я ручаюсь тебе, что на третий день по объявлении войны он уже будет иметь удовольствие и честь померяться силами с германскими кавалеристами… я не напичкан одним стремлением обеспечить тебе преимущества. Я думаю и о пользе, которую ты можешь и обязан приносить; памятую и о том, что в случае войны ты не должен сидеть за печью»{19}.

Штабные управления 13-го армейского корпуса располагались в Смоленске. Здесь же были расположены полки 1-й пехотной дивизии — одни из самых «древних» полков Российской армии. В се состав входили — 1-й пехотный Невский генерал-фельдмаршала графа Ласси (ныне Е.В. Короля Эллинов) полк, 2-й пехотный Софийский Императора Александра III полк, 3-й пехотный Нарвский генерал-фельдмаршала князя Михаила Голицына полк и 4-й пехотный Копорский генерала графа Коновницына (ныне Е.В. Короля Саксонского) полк. Эти воинские части вели свою историю еще от Петра Великого, и командование ими могло считаться весьма почетным поручением.

Но с точки зрения боевой готовности, вопросов организации, управления корпусом, дисциплины солдат и офицеров — многое требовалось улучшить, Части были «разбросаны» по Смоленской и соседним губерниям. Тогда как штаб корпуса и части 1-й пехотной дивизии сосредоточивалась в Смоленске (2-й, 3-й и 4-й пехотные полки, 13-й саперный батальон) и Рославле (1-й пехотный полк), полки другой дивизии — 36-й — были дислоцированы в Орле (141-й пехотный Можайский и 142-й пехотный Звенигородский) и в Брянске (143-й пехотный Дорогобужский и 144-й пехотный Каширский, а также 5-й тяжелый артиллерийский дивизион). 13-й мортирный артиллерийский дивизион стоял в Гжатске. Трудности разъездов по частям корпуса усугублялись отсутствием хороших дорог и связи. Но, несмотря на эти трудности, Алексеев стремился как можно чаще посещать места дислокации подчиненных ему частей, следить за их состоянием.

Вступление Алексеева в должность командира 13-го армейского корпуса и прибытие в Смоленск совпало с торжественной годовщиной победы в Отечественной войне. Отдельные подразделения от корпуса принимали участие в праздничном параде на Бородинском поле. И здесь произошел показательный инцидент, имевший для Алексеева далеко не однозначные последствия в его будущей карьере. Во время Высочайшего смотра из строя, в нарушение всех норм уставной дисциплины, вышел солдат 2-го Софийского полка с личным прошением к императору. По воспоминаниям генерала Борисова, «наши власти не сумели использовать доверчивое отношение солдата к Царю, как это сделал бы Наполеон, а отнеслись бездушно, формально обрисовали как признак упадка дисциплины в корпусе». Командира, как «ответственного за подчиненных», обвиняли в неумении обучать солдат элементарным правилам военной субординации, и ему был объявлен первый, и единственный за всю его служебную биографию, выговор{20}. Справедливости ради нужно отметить, что Алексеев принял командование корпусом 12 июля 1912 г., накануне «бородинского эпизода», и, при всем своем желании, просто не успел бы «поднять дисциплину». Все разрешилось благополучно, солдат был оправдан и с полка уже в следующем, 1913 г., были сняты взыскания, связанные с «бородинским эпизодом», но интрига против генерала в высших военных «сферах» продолжалась.