Никто нигде - Донна Уильямс

— Донна, мы нашли для тебя новую работу. Мы уверены, она тебе понравится, — проговорил менеджер. Он сидел за столом, сложив руки, словно в молитве.

— Но мне и эта работа нравится, — ничего не подозревая, ответила я.

Мы решили, что тебе стоит поработать на складе. Тебе там обязательно понравится, — добавил он так, словно старался убедить в этом самого себя. Меня-то он точно не убедил.

Склад — это темный длинный коридор, от которого отходили другие коридоры. Как и весь магазин, он был разделен на отдельные секции. Здесь тоже царили чистота и порядок, однако было совсем не так радостно. Впрочем, я была довольна одиночеством. Склад безраздельно принадлежал двоим — моей начальнице и мне.

Время от времени кто-нибудь забегал спросить, есть ли на складе то или это. Я начала запирать дверь, чтобы не пускать посторонних внутрь. Приходят, спрашивают — отвечаю через порог, закрываю дверь и возвращаюсь к своему делу.

За порядком я следила ревностно, и если кто-то его нарушал — взрывалась, как граната.

Кроме того, я решила, что подчиняюсь приказам только одного человека. Однажды на склад заглянул начальник моей начальницы — менеджер магазина. Заговорил со мной. Я была чем-то расстроена и спряталась в одном из боковых коридоров, свернувшись там клубочком.

Начальница не смогла ко мне подойти: я схватила пачку каталогов и начала швыряться в нее печатной продукцией. На подмогу она позвала менеджера. Тут я пришла в ярость. Словно обезумев, я топала ногами, рвала на себе волосы, вопила, швыряла в них все, что подвернется под руку, — а потом, сдавшись, начала ритмично биться головой о ближайшую полку. Выход на складе был только один, там же, где и вход — сбежать некуда. По счастью, моя начальница сумела успокоить менеджера, и с работы меня не выгнали. Как-то она сумела ему объяснить, что я могу слушаться только одного человека.

Начальница, как и мать Робин, считала меня «трудным ребенком», которому нужно объяснить правила и научить их соблюдать. Она не понимала, что я уже живу в соответствии с четким и жестким набором правил — только это мои собственные правила, несовместимые с «нормальной» жизнью среди людей.

Вне работы, как часто случалось и прежде, я отгораживалась от всех знакомых — в том числе и от тех, кто меня любил.

Я начала кататься на роликах: это приносило мне огромное наслаждение — чувство свободы и красоты. Я неслась по дорожке: люди вокруг превращались в размытые цветные пятна, я пулей просвистывала мимо них — и чувствовала себя вне досягаемости. Кататься я научилась отлично — как и всему, чему училась сама: и, танцуя на роликах в одиночестве, почти ничего и никого вокруг не замечая, начала привлекать внимание.

Однажды ко мне подъехал молодой человек и принялся кружить вокруг меня. Обычно, желая со мной познакомиться, парни говорили о том, как я хорошо катаюсь, или предлагали помериться мастерством. Некоторые сами принимались выделывать разные фокусы на роликах, чтобы произвести на меня впечатление. Но впечатлить меня было не так-то легко — и этот молодой человек особого впечатления на меня не произвел. После обычного «ля-ля» он предложил проводить меня домой. Я приняла предложение.

Большую часть дороги до дома я шла впереди Гарри, но он не желал замечать моей отстраненности. Я остановилась у дверей: возвращаться домой мне не слишком хотелось. Он все что-то говорил. Я отвечала на автомате: «Да, сэр, нет, сэр, три полных сумки, сэр». Он меня поцеловал — точнее сказать, поцеловал мое лицо, потому что меня там не было.

С тех пор почти каждый вечер, приходя покататься на роликах, я встречала Гарри. Он сказал, что любит меня. Я откликнулась, словно эхо: я тоже тебя люблю. Он сказал, что хотел бы, чтобы когда-нибудь мы стали жить вместе. Я ответила: я тоже. Он снова поцеловал мое лицо.

Итак, я произнесла слово «люблю» — должно быть, это и есть любовь. Он хочет, чтобы я была с ним. Отлично! Жить дома я больше не хотела. Решено: переселюсь к нему.

Я вызвала такси и набила его своими сумками и жестянками с сокровищами, взяла с собой проигрыватель и пластинки, а также немногочисленную одежду, которую купила себе на первые заработки. Явилась домой к Гарри и вселилась к нему — к полной неожиданности для парня, снимавшего квартиру с ним вместе.

Когда Гарри пришел домой, подружка его соседа с лукавой улыбкой сообщила ему, что население квартиры увеличилось.

— Что?! — воскликнул он, не веря своим ушам.

— Ты же сказал, что хочешь, чтобы мы жили вместе, — объяснила я.

— Я сказал «когда-нибудь», — резко ответил он.

Но было поздно: я была уже здесь.

Мать с ума сходила. Мой уход как-то неожиданно тяжело ее поразил: она пошла ко мне в комнату — и обнаружила, что я забрала с собой все, что было мне дорого. Опустевшая комната была тиха и безжизненна, как морг: дыхание смерти повисло на каждой из нежеланных, отвергнутых вещей, что я оставила, уходя. Голый пол, зеркала от стены до стены, окна без занавесок и гора ненужных, нетронутых мною кукол говорили о том, кто я. Мать стояла там, среди отвергнутого; тогда-то, как рассказывала мне после, она в первый раз заплакала обо мне.

Возвращаться я не собиралась. Не то чтобы я встретила любовь всей своей жизни — так я даже в то время не думала. Да и сама новизна ухода из дома не слишком меня занимала. Меня просто пригласили (так мне показалось) сделать еще один шаг вперед по дороге к независимости, которая для меня была синонимом одиночества. Мне еще многому предстояло научиться.

Я не слишком хотела спать с этим человеком в одной кровати или заниматься с ним сексом. Но меня смущали и тревожили перемены, произошедшие всего за один день, и я не хотела оставаться одна — хотя, безусловно, предпочла бы, чтобы мой спутник был слепым, глухим, немым и вовсе меня не замечал. Гарри меня замечал, к сожалению.

Поначалу он был в ярости. Сказал, что вообще-то совершенно не собирался со мной жить, но теперь уже поздно, и ему придется с этим смириться. Что до меня — я сочла полезным вернуться к своей старой роли Кэрол, всегда готовой услужить, на все согласной, чтобы ее не прогоняли. Гарри был человеком незрелым и ненадежным. Он решил, что эта роль вполне мне подходит, и принялся извлекать из услужливой Кэрол выгоду, как из какой-нибудь домашней утвари.

Секс меня не слишком волновал. Я просто решила, что мое тело мне не принадлежит. Я чувствовала, что оно отделяется от меня, становится бесчувственным: взгляд мой упирался в пустоту, сознание было за тысячи миль отсюда. Я чувствовала себя как бы убитой — и в то же время освобожденной: я была далеко-далеко, ничто не могло меня достичь. Не сомневаюсь, что Гарри это пришлось по душе: ему нравилось заниматься любовью не с партнером, а с жертвой. Я поняла, что секс — неизбежное условие моего пребывания здесь. Вскоре Гарри выдвинул много других условий. Я должна была отдавать ему все заработанные деньги, никогда ничего не просить и ни на что не жаловаться. Свой заработок я попыталась отстоять — на работе требовались кое-какие расходы — и скоро обнаружила, что жизнь с мужчиной ничем не лучше жизни в родительском доме. Как и моя мать, Гарри принялся бить меня каждый вечер.