Обрученные судьбой (СИ) - Струк Марина

— Пани уедет из Заслава, — вдруг резко отрезал епископ, сжимая губы. — Уедет, как и было сказано ей. Сама ведь ведаешь — Владислав себе долго не простит той слабины, что случилась с ним давеча. Не красней! То грех в постель без благословения идти, но ведь ранее ты-то так не алела лицом. И слабина та будет мучить его почище, чем злость на тебя за проступок тот. А твой вид перед ним только питать огонь его ярости. Уезжай, пани, уезжай. Ты же справная охотница. Ведаешь — коли не можешь догнать зверя скоростью или победить силой…

— … дождись его у западни, — завершила Ксения речь епископа, и тот довольно кивнул, радуясь тому, как легко схватывает эта женщина его мысли, как тонко улавливает ход его размышлений. — Но что, если зверь побежит в другую сторону? Что, если не выбежит на меня? Кто загонит его ко мне?

— Его думы. Его память. Его сердце. И Анджей, — бискуп снова сложил перед собой пальцы «домиком», улыбнулся Ксении поверх него. — У пана Анджея глаза пани. Разве можно глядеть на него и не вспоминать о той? Если пан Владислав не сумел позабыть пани, когда та у него была отнята, разве сможет он сделать то, когда она так рядом от него? — а потом вдруг спросил, так резко меняя тему разговора, что Ксения не сразу сумела понять, о чем тот узнать у нее хочет. — Пан Андрусь давеча песню одну пел себе под нос. Я бы хотел, чтобы пани поведала мне о ней. О чем она?

Ксения едва не вздрогнула, когда бискуп, коверкая слова на свой манер, с трудом пропел-проговорил первые строки из той песни, что редко пела она, воскрешая в памяти забытое наречие отчей земли. И воскрешая в памяти те темные глаза, что когда-то взяли в плен ее сердце.

— Я скажу Анджею, чтобы он боле не пел ее. Никогда, — а пальцы сжали подлокотник кресла, когда осознала, что впервые испугалась того, что плоть от плоти боярина Калитина на московитском наречии говорить может. Больно кольнуло сердце при том.

Когда-то укачивая Андруся еще младенчиком она тихо мурлыкала ему те самые колыбельные, что пели ей мамки и няньки, но прекратила то делать, когда он повторять за ней слова стал вдруг, испугалась невольно обучить его не наречию этих земель, а другому, чужому для них. Приучила себя петь те песни, что подсказала ей Эльжбета, а потом и вовсе забыла о родном наречии, стала даже думать за эти годы на чужом для нее языке. Только несколько раз, уехав со двора на речку, что протекала поблизости от вотчины Ежи, особенно на Иванов день или на Троицы, тихо пела знакомые ей былины или песни-плачи, выплескивая ту тоску, что накопилась в душе. Пару раз с ней был в то время и Андрусь, но тогда ей казалось, что не запомнит он слова незнакомые, не сможет. А вот поди ж ты…

— Я скажу ему, — прошептала Ксения, но епископ только головой покачал в ответ, а потом вдруг удивил ее снова, попросив спеть эту медленную протяжную полупесню-полуплач. Андрусь мог пропеть только первые строки, остальное только тихо мычал, но и по тому многое стало ясно тогда для бискупа.

— Я не могу, — отказалась Ксения, но епископ стал настаивать, уговаривать, и она сдалась, в глубине души трепеща тем родным и знакомым до боли словам, что так легко ныне сорвались вдруг с губ:

Ты кати, кати, кольцо, Из сеней да крыльцо Ты кати, мое кольцо… По дороженьке кати Ясно сокола найди. Где летает сокол мой? Позабыл он путь домой… Ты, колечечко, кати Ясно сокола найди…

А потом смолкла на половине песни, сжалось сердце от того, как незнакомо для ее ушей прозвучали слова, родные с детства. С мягким отзвуком этой земли в каждом произнесенном слове. Уже не те, что раньше. Совсем не те…

— О чем она, эта песнь? — прервал ее думы епископ, внимательно вглядывающийся в ее лицо.

— Это плач девицы о своем соколе. Она посылает дар молодца златое кольцо на розыск его, — ответила Ксения. Контраст между наречиями, что еще только недавно рвался из самого сердца, и тем, что ныне медленно потек плавной рекой под сводами этой комнаты, был так осязаем, что казалось, даже бискуп почувствовал себя неловко ныне.

— Ты давно не говорила на речи московитской, верно? Тоскуешь по земле отчей? — вдруг спросил он, снова переплетая пальцы и кидая на нее такой привычный ей пронзительный взгляд.

— Все тоскуют по корням, — уклончиво ответила Ксения. — Ныне же земля моя тут…

— Добже, — кивнул епископ, а потом вдруг протянул руку и погладил ее ладонь. — Добже, пани. А пану Андрусю не говори о песни той. Я сам ему скажу. Сам, поняла?

В ту ночь Ксения снова стояла на своем привычном месте на замковой стене, не обращая внимания на мелкую снежную крупу, что тихо падала из темных туч ночного неба. Где-то там за краем земли, что сливался с черным небом, скрывался за снежной пеленой, за многочисленными полями и лугами, за лесами, еловыми и березовыми, — ее отчая земля. Ее красавицы церквы с маленькими луковичками-куполами, ее терема, украшенные искусными деревянными кружевами, сады яблоневые и вишневые, темные от времени избы и холопы в плетенных лаптях.

Ксения не вспоминала об отчей земле уже несколько лет, запретила думать о ней, но вот ныне снова проснулась память, трепала душу, как трепет ныне ветер подол ее платья и полы плаща. Она отказалась от своей земли ради Владислава, от своих родичей, от корней своих оторвалась. Что будет, коли он не простит ее…?

Утром в день Трех Королей, когда запрягали лошадей, что побегут в поезде пана епископа, увозя того в пинские земли, на двор Заславского Замка прискакали всадники. Было видно, что они гнали коней, заставляя тех прибыть в назначенный срок, что ехали они без остановки для отдыха последние сутки. Сперва сердце Ксении встрепенулось, когда она заметила их, ступая по длинной галерее, направляясь на двор, а потом распознала в главе прибывших пана Добженского, прикусила губу, стараясь сдержать выдох разочарования, чтобы его не уловила Мария, ступающая рядом.

— Пан Добженский, — холодным кивком приветствовала того Ксения, не забывшая тех слов, сказанных в темном коридоре. Пусть они оказались правдой, но она не желала их знать, потому и перенесла свое неприятие их на этого темноволосого мужчину, склонившегося перед ней в поклоне. — Пан прибыл нынче поутру проверить для пана ордината, уехала ли из Замка пани Вревская? Можете передать своему пану, что я уезжаю. Он волен возвращаться в Заслав без опаски встретить меня.

— Пани несправедлива к пану ординату и ко мне, — пан Добженский отвел глаза в сторону, не желая встречать ее чуть насмешливый взгляд. — Я приехал проводить пани и пана Смирца до границы земель его вотчинных. Говорят, на дороге к ним неспокойно ныне.

— Мне нечего бояться, пан Добженский, — отрезала Ксения. — Пан епископ был так любезен предложить места для меня и пана Смирца в его возке. Так что я отныне под защитой пана бискупа и вынуждена отказать в подобной услуге пану Добженскому. Да и как пан желал ехать ныне, коли на ногах едва сам стоит?

Она оглянулась на окна в северном крыле, где были комнаты, отведенные Анджею, но знала, что не увидит его в них — сама же просила увести его на прогулку подле Замка, опасаясь, что не найдет в себе сил уехать от сына. Прикусила губу, пытаясь сдержать слезы, отгоняя мысли о том, что вдруг ее уверенность в прощении Владислава обманчива. Несмотря на все доводы разума, Ксения ждала, что он остановит ее отъезд, как будет ждать его еще долго.

— Я привезу пана Анджея в земли пана Смирца еще до Сретения, — словно прочитав ее мысли, тихо проговорил пан Добженский, и она рассеянно кивнула в ответ. — Таково слово пана Заславского.

Ксения сама не помнит, как покидала Замок тогда. Благо епископский возок на полозьях был крытым, и она скрылась от чужих глаз в его глубине, откинувшись на стенку, спрятав лицо в меховой полости, которой укрыли ее. Бискуп тоже не стал ничего говорить, а отвернулся к окну, вглядывался в лица холопов и горожан, что кланялись проезжавшим саням. И Ежи, занявший свое место, когда возок остановился в граде у корчмы, тоже молчал, видя, как не желают его путники общаться между собой ныне. Каждый думал о том, что покидал Заслав, когда епископский поезд под крики едущих впереди гайдуков оставил далеко позади и град, и темную громаду замка на холме вдали.