Мой ангел злой, моя любовь… - Марина Струк

А после вдруг вспомнила день знакомства с Андреем, свои попытки очаровать его, как всякого мужчину в своем прошлом окружении, его явную холодность к ней и неприязнь к ее кокетству. И только сейчас, воскрешая в памяти каждый миг из их прошлых дней, Анна понимала истинную причину его поведения в то время.

— И с тех самых пор мадам Оленина… к тебе…, - Анна смешалась, не зная, как задать этот вопрос и не причинить излишней боли ему.

— С того самого дня, — подтвердил он нарочито равнодушно, пытаясь теперь забыть о том проклятом для него дне, когда он уезжал из семьи без прощальных слов. Будто вор. Будто преступник, которым в какой-то мере чувствовал себя тогда.

Андрей тогда ехал в санях и совершенно не думая и не опознавая лиц, раскланивался со встречными знакомыми. Даже не чувствовал холодного ветра, больно обжигающего лицо. Потому что сам заледенел в ту минуту, когда в дверь его покоев стукнула та самая пожилая горничная матери и передала ему записку и сверток.

«Быть может, вы правы, и мой поступок не по достоинству славному имени вашего отца, которое мы все обязаны с честью носить. Но и вы, Андрей Павлович, доволь запятнали его, так что грязь от моего поступка не запачкает то более. Видит Бог, я не полагала, что сея задумка ответит par ricochet [679] в мое сердце. Но так и случилось.

Вы предали своего брата. Вы предали меня, собственную мать, и я никогда вам того не прощу. Более вы не существуете для меня. Это последний раз, когда я пишу к вам, когда обращаю к вам свои слова. Вы все поймете, когда развернете мой последний подарок вам. Прощайте, Андрей Павлович. С вами только Божье благословение, ибо родительского благословения вы лишены отныне …»

В свертке лежали два кушака. Один из них — с потертыми нитями шитья, явно ношенный. Тот, который мать предъявила Надин в качестве свидетельства ее грехопадения. Другой — совсем новый, только приобретенный для осуществления расклада, который так тщательно планировала мать в желании заставить невестку покинуть Петербург…

Надин тогда ждала его в передней комнате его покоев. Шагнула быстро к Андрею, покидавшему петербургский дом Олениных навсегда. Ухватилась за сукно его шинели, что-то говорила со слезами в голосе, пыталась оправдаться, но он уже не слышал ее. Отстранил с силой от себя и вышел вон, борясь с желанием ударить наотмашь. За ложь, за то предательство, горечь которого пропитала Андрея по самые пятки. Нет, предательство не брата, как законного супруга. Более всего Андрею отчего-то было больно, что еще недавно раскаиваясь в содеянном и прося его о любви, Надин имела за спиной тень иного мужчины.

— Мой милый, — его щеки коснулась женская рука, а кружево неприятно чуть царапнуло кожу. Анна смотрела на него, готовая разделить с ним любую ношу, которую до этого он нес один в своей душе. Дивный дар небес для него. Его маленький ангел, исцеливший его сердце и израненную душу, вернувший ему способность любить и верить.

— Только с тобой я снова научился вере и любви, — повторил Андрей шепотом свои мысли, целуя украдкой эту маленькую ладошку, скользнувшую по его лицу незаметно от чужих глаз. — Будто я был в сплошной тьме до встречи с тобой, а потом ты снизошла до меня, принеся свет. Я был проклят, а ты помогла снять эту тяжесть. Только ты… Mon ange… моя Анни…

Они все-таки ускользнули в тень сирени, что росла вдоль одной из аллей. Укрылись за ее зелеными ветвями всего на несколько короткий мгновений, чтобы коснуться друг друга так, как до боли в пальцах хотелось это сделать в тот миг. Обнявшись крепко, стать единым целым. Соединиться в поцелуях, полных нежности и тепла. Наполнить жизнь несколькими воспоминаниями, которые будут греть последующие дни обещанием чего-то большего.

Анна следующим утром едва не задохнулась от слез, когда фигура Андрея, провожавшего их верхом до самой границы земель, принадлежавших ему, не растаяла вдали в солнечном свете. Она крепилась ровно до того момента, как он не смог бы увидеть ее слез, и только потом расплакалась. Боже мой, думалось ей в тот момент, как же больно расставаться, пусть даже на пару седмиц! Как же ей не хочется никуда уезжать от него! Никогда…

Она проплакала тогда почти до самого полудня, несмотря на попытки Веры Александровны успокоить ее. Анна помнила, как уезжала по той же самой дороге когда-то в Москву, и те дни, что случились после. Встреча с Лозинским. Ее ошибки. Разлука, едва не разделившая ее жизнь и жизнь Андрея.

За этим плачем Анны остались незаметными тихие слезы Катиш, которые та роняла, отвернув от матери и кузины лицо к окну, в понимании того, что ее надежды и мечты разрушены отныне. Но Анна видела, какую боль причиняют petite cousine все эти хлопоты и покупки, которыми занялись следующим же днем, как прибыли в дом на Поварскую улицу. Девиц поселили в смежных покоях, оттого одним из вечеров Анна решилась тихонько открыть разделяющую их дверь, сама не понимая, отчего ей так хочется переговорить с Катиш.

Та не спала, просто лежала в постели, глядя через окно в не по-ночному светлое небо лета, в думах о чем-то своем. Но головы на тихий скрип двери не повернула даже, не показала даже взглядом, что заметила кузину, шагнувшую в комнату.

— Я слыхала, что вы хотите уехать под Калугу или остаться в Москве, — начала Анна, смущенно переходя на отстраненное «Вы». Теперь, когда между ними сложилась явная дистанция из-за разногласий, разделивших их, она не могла говорить такое интимное, такое родственное «ты» Катиш, старающейся даже взгляда лишнего на кузину не бросить. Анна понимала ее положение и искренне сочувствовала ей. Но разве могла она что-то изменить?

— А вы бы желали моего присутствия на вашем венчании, ma cousine? — вдруг горько спросила Катиш, сжимая покрывало, словно вот-вот потянет на себя то и укроется под тем с головой от того, что происходило в ее жизни сейчас. — Чтобы насладиться от души моим горем? Моими слезами? Как раньше наслаждались ими, чиня мне всякие мелкие обиды. Вы ведь ведаете, что будущее уже потеряло для меня смысл бытия… без него…

Анна тогда промолчала, потому что знала — не найдутся никогда такие слова, которыми можно было бы унять сердечную боль в этом случае. Знала по себе, помня, как это больно терять. Но она сама прежде теряла хотя бы с малой толикой надежды на возможный свет в той темноте, что опускалась при этой боли, окружала облаком. А у Катиш такой надежды нет и не будет. Произносить же банальности… К чему? Ведь Анне вовсе не было жаль, что все так сложилось.

Так и сидели молча в летней ночи, как когда-то ранее, несколько лет назад делили ночи, будучи юными барышнями, мечтающими о любви и достойной партии на замужество. Только теперь все было по-другому — не стало хотя бы малой части родственного тепла между ними, никогда уже не будет прежней откровенности. Жизнь сделала их взрослее и невольно — соперницами. А проигравшая соперница вряд ли когда-либо станет благосклонна к той, что осталась в выигрыше…