'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

Истина этой встречи поразила его с такой ясностью, что он едва не рассмеялся вслух. Они не оценивали его на предмет членства. Они пытались произвести на него впечатление — и, произведя на него впечатление, продемонстрировать собственное превосходство, доказать, что быть баблером не так хорошо, как быть одним из друзей Элтона Пенденниса.

Но Робин не был впечатлен. Неужели это вершина оксфордского общества? Это? Ему было жаль их — этих мальчиков, которые считали себя эстетами, которые думали, что их жизнь настолько рафинирована, насколько может быть рафинированной жизнь экзаменуемого. Но им никогда не выгравировать слово в серебряном слитке и не почувствовать, как тяжесть его смысла отдается в их пальцах. Они никогда не изменят структуру мира, просто пожелав этого.

— Так вот чему вас учат в Вавилоне? — Вулкомб выглядел слегка потрясенным. Никто, похоже, никогда не перечил Элтону Пенденнису.

— Этому и еще кое-чему, — сказал Робин. Он чувствовал пьянящий прилив сил каждый раз, когда говорил. Эти мальчишки были ничтожествами; при желании он мог уничтожить их одним словом. Он мог вскочить на диван и швырнуть вино на шторы без всяких последствий, потому что ему просто было все равно. Этот прилив пьянящей уверенности был ему совершенно чужд, но чувствовал он себя очень хорошо. — Конечно, истинная суть Вавилона — это обработка серебра. А все, что касается поэзии, — это всего лишь теория.

Он говорил, как на духу. Он имел лишь очень смутное представление о теории, лежащей в основе обработки серебра, но все, что он только что сказал, звучало хорошо, а играло еще лучше.

— Ты занимался обработкой серебра? — нажал Сен-Клу. Пенденнис бросил на него раздраженный взгляд, но Сен-Клауд продолжал. — Это сложно?

— Я еще только учусь основам, — сказал Робин. — У нас два года курсовой работы, потом год стажировки на одном из этажей, а потом я буду гравировать слитки самостоятельно.

— Можешь показать нам? — спросил Пенденнис. — Могу ли я это сделать?

— Это тебе не подойдет.

— Почему? — спросил Пенденнис. — Я знаю латынь и греческий.

— Ты не знаешь их достаточно хорошо, — сказал Робин. — Ты должен жить и дышать языком, а не просто время от времени продираться сквозь текст. Ты видишь сны на других языках, кроме английского?

— А ты? — Пенденнис выстрелил в ответ.

— Ну, конечно, — сказал Робин. — В конце концов, я китаец.

В комнате снова воцарилась неопределенная тишина. Робин решил избавить их от страданий.

— Спасибо за приглашение, — сказал он, вставая. — Но я должен отправиться в библиотеку.

— Конечно, — сказал Пенденнис. — Я уверен, что они очень вас занимают.

Никто ничего не сказал, пока Робин забирал свое пальто. Пенденнис лениво наблюдал за ним сквозь прикрытые глаза, медленно потягивая мадеру. Колин быстро моргал; его рот открывался раз или два, но ничего не выходило. Милтон сделал отчаянный жест, чтобы встать и проводить его до двери, но Робин махнул ему рукой.

— Ты сможешь найти выход? — спросил Пенденнис.

— Я уверен, что все в порядке, — сказал Робин через плечо, уходя. — Это место не такое уж большое.

На следующее утро он пересказал все своей когорте под громкий смех.

— Прочти мне еще раз его стихотворение, — попросила его Виктория. — Пожалуйста.

— Я не помню всего, — сказал Робин. — Но дай мне подумать — подожди, да, там была еще одна строчка, кровь нации текла по его благородным щекам…

— Нет — о, Боже…

— И дух Ватерлоо в его вдовьей пике…

— Я не понимаю, о чем вы все говорите, — сказал Рами. — Этот человек — поэтический гений.

Только Летти не рассмеялась.

— Мне жаль, что ты не очень хорошо провел время, — сказала она холодно.

— Ты была права, — сказал Робин, стараясь быть великодушным. — Они дураки, ясно? Я никогда не должен был отказываться от тебя, дорогая, милая, трезвая Летти. Ты всегда и во всем права.

Летти ничего не ответила. Она взяла свои книги, вытерла пыль с брюк и вышла из «Баттери». Виктория встала на полпути, как будто собираясь погнаться за ней, затем вздохнула, покачала головой и села на место.

— Отпусти ее, — сказал Рами. — Давайте не будем портить хороший день.

— Она всегда такая? — спросил Робин. — Я не понимаю, как ты можешь жить с ней.

— Ты ее раздражаешь, — сказала Виктория.

— Не защищай ее…

— Ты защищаешь, — сказала Виктория. — Вы оба защищаете, не притворяйтесь, что это не так; вам нравится заставлять ее срываться.

— Только потому, что она все время в таком состоянии, — насмехался Рами. — С тобой она совсем другой человек, или ты просто адаптировалась?

Виктория смотрела туда-сюда между ними. Казалось, она пыталась что-то решить. Затем она спросила:

— Ты знал, что у нее есть брат?

— Что, у какого-то набоба в Калькутте? — спросил Рами.

— Он умер, — сказала Виктория. — Он умер год назад.

Ох. Рами моргнул.

— Жаль.

— Его звали Линкольн. Линкольн и Летти Прайс. В детстве они были так близки, что все друзья их семьи называли их близнецами. Он поступил в Оксфорд за несколько лет до нее, но у него и вполовину не было такого книжного ума, как у нее, и каждые каникулы они с отцом злобно ругались из-за того, как он растрачивает свое образование. Он был больше похож на Пенденниса, чем на кого-либо из нас, если вы понимаете, о чем я. Однажды вечером он пошел пить. На следующее утро в дом Летти пришли полицейские и сказали, что нашли тело Линкольна под телегой. Он заснул у дороги, и водитель заметил его под колесами только через несколько часов. Должно быть, он умер где-то перед рассветом.

Рами и Робин молчали; ни один из них не мог придумать, что сказать. Они чувствовали себя как наказанные школьники, как будто Виктория была их строгой гувернанткой.

— Через несколько месяцев она приехала в Оксфорд, — сказала Виктория. — Ты знаешь, что в Вавилоне есть общий вступительный экзамен для абитуриентов, не имеющих особых рекомендаций? Она сдала его и прошла. Это был единственный факультет в Оксфорде, на который принимали женщин. Она всегда хотела поступить в Вавилон — она готовилась к этому всю свою жизнь, — но отец все время отказывал ей. Только после смерти Линкольна отец разрешил ей приехать и занять его место. Плохо иметь дочь в Оксфорде, но еще хуже не иметь детей в Оксфорде вообще. Разве это не ужасно?

— Я не знал, — сказал Робин, устыдившись.

— Мне кажется, вы оба не совсем понимаете, как трудно быть женщиной здесь, — сказала Виктория. — На бумаге они, конечно, либеральны. Но они так мало думают о нас. Наша хозяйка роется в наших вещах, когда нас