Практическое руководство по злу - overslept

которого придерживался Фэрьер, и я предпочла бы, чтобы это было открыто, даже если мне это не нравится. Инакомыслие, загнанное в подполье, будет только больше тлеть.

— Разрешаю.

— К дьяволу Империю, — сказал он, снова сплюнув в сторону. — К дьяволу Башню, и к дьяволу эту дьяволову Императрицу тоже.

Мои брови поползли вверх. Конечно, он был не единственным кэллоу, который так думал, но я должен была отдать ему должное за то, что у него хватило мужества озвучить это так прямо.

— Я не буду притворяться, что я хороший человек, миледи, — продолжал он. — Совершал некоторые поступки, на которые Небеса смотрят неодобрительно, вот в чем правда. Как и большинство здешних людей. Но это не значит, что праэс могут вручить нам меч, приказать убить их врага, а потом сделать вид, что оказали нам услугу.

— Ты выбрал зачисление, а не повешение, — заметила я.

— Если бы я был таким принципиальным человеком, — невесело усмехнулся он, — у меня вообще не было бы выбора. Или я бы попытался бежать потом. Но есть что-то неправильное в наказании человека за то, что он сделал плохое, приговорив его к худшему в суде, вы понимаете меня? Есть ли в таком суде справделивость?

— Потому что Праэс — это закон, — беззвучно ответила я. Потому что правление Блэка и Малисии может быть не справедливым, но оно упорядочено и во многих отношениях лучше, чем то, что было до него. Потому что даже когда наши правители были героями, за которыми стоял Мандат Небес, всё ещё существовали налоги, коррупция и бессмысленные войны. И если мне придётся выбирать между добродетельным правителем и тем, кто сможет сбалансировать национальные финансы, я уже знаю, кого выберу.

— Хотя это неплохая драка, — продолжил он, вытряхивая меня из моих мыслей.

Фэрьер колебался.

— И я не знаю насчет завтрашнего дня, но сегодня? Мне нравится, что это означает, — признался он, легонько постукивая по миезанской цифре пятнадцать на плече.

Вдалеке раздался громоподобный взрыв, и в небо поднялось облако дыма и огня. Последнее ура Разбойника перед тем, как он ушел в полное отступление. Я медленно обнажила меч.

— А вот и они, — сказала я.

Кто-то в строю разразился лающим смехом.

— Опять, да?

Мрачный смех разнёсся по дезертирам.

— Рыцари получат славу, — пропел кто-то.

— Король сохранит свой трон, — ответили ему.

Я знала эту песню. Каждый кэллоу знал, хотя те дни, когда её пели под открытым небом, давно прошли. Если у Королевства когда-либо и был гимн, то это был он.

— Мы истории не по нраву.

Нас не вспомнят испокон, — присоединилась я.

Сотни голосов, глубоких и тонких, с акцентами со всей страны слились в хор.

— Так что бери свой меч, парень.

Вот они снова идут в нашу сторону

И здесь внизу, в грязи,

Мы будем держать оборону.

Темные силуэты появились на краю света факелов, молча изучая нас. Я почувствовала это в тот момент, когда Масего закончил последнюю часть своего ритуала, того самого, который заманил дьяволов сюда, к нам. Жесткая улыбка растянула мои губы.

— Принцы берут Долины

Тиран уже у Ворот

Наши посевы увядают и гибнут,

Войско врага ползёт.

О, это был не первый раз, когда дьяволы ступали по земле Кэллоу. Наша ненависть к их роду была старой, любовно взращенной на протяжении веков, в течении которых восточные армии обрушивали огонь и серу на наши стены.

— Так что бери свой меч, парень.

Вот они снова идут в нашу сторону

И здесь внизу, в грязи,

Мы будем держать оборону.

Голоса вызывающе звенели в ночи, и я почувствовала, как что-то поднимается в моей груди, старая сентиментальность, которую я думала, что оставила позади. Гордость за то, откуда я родом. Гордость за то, что значит быть кэллоу, когда все внешние атрибуты сорваны.

— Люди Стены, обнажите сталь — пели мы. —

Поднимите знамя, вскиньте щиты.

Жизнь за свободу отдать нам не жаль.

Отстоим свои мы мечты.

Дьяволы пришли, ползя сквозь огонь и дым. Поднялись вопли и завывания, доносившиеся из-за пределов нашего поля зрения, когда они собирались для атаки. Монстры наконец собрали все свои силы и с криками извращенного ликования бросились в атаку.

— Так что бери свой меч, парень.

Вот они снова идут в нашу сторону

И здесь внизу, в грязи,

Мы будем держать оборону.

Как волна плоти и когтей, дьяволы обрушились на нас, когда последнее слово старого гимна было выкрикнуто в их ряды. Потому что это было сердце Кэллоу, не так ли? Суровый вызов в глазах, даже когда ночь была самой темной. Стена щитов позади меня была отброшена назад грубой силой атаки, но дезертиры держались. Чудовища-шакалы, обезьяны с железными когтями и горстка сороконожек размером с лошадь составляли первую волну.

Те, что покрупнее, притаились сзади, достаточно умные даже в своём безумии, чтобы дождаться прорех в строе. Первым дьяволом, который приблизился ко мне, был один из железных крюков, как их называли мои легионеры. Он перепрыгнул через меня, пытаясь скрыться за щитами, но моя рука ударила, как змея. Я схватила его за шею и позволила своему Имени затопить мои вены, сжимая так сильно, как только могла. Его шея сломалась, как ветка, и я небрежно бросила его труп в лицо чудовищу с головой шакала слева от меня, отвлекая внимание, позволив легионеру вонзить свой меч в живот дьявола.

Этого было достаточно, чтобы привлечь внимание, и один из больших пришел за мной. Оно было похоже на гиену, или, возможно, кошмарное представление ребенка о том, что такое гиена. Он бежал на четырех ногах, все его мускулистое тело с прожилками покрывала пятнистая коротко остриженная шерсть. Его передние конечности были длиннее задних, и превратились в затвердевший рог, который разделился на длинные когти, которые почти напоминали пальцы — но это была не та часть, которая успокаивала меня. Его пасть занимала большую часть лица, полная рычания, ласкаемого змеиным языком. Его глаза были чистыми и белыми, и в них не было ничего, кроме бешеной жажды крови. Шкура вокруг шеи была массивной, морщинистой и толстой. Прорубить ее будет трудно, решила я, сменив стойку и подняв меч. Мне придется бить в глаза или живот.

Позади меня борьба дьяволов со стеной щитов была оглушительным лязгом металла и криками, но мои люди держались. У Висельников был холодный гнев, тяжесть старой