'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

больше усилий, чем к греческому и латыни. По несколько часов в день он упражнялся в написании иероглифов, тщательно прорабатывая каждый штрих, пока не добился идеальной копии печатных иероглифов. Он потянулся к своей памяти, чтобы вспомнить, как звучат китайские разговоры, как звучит китайский язык, когда он естественно слетает с языка, когда ему не нужно делать паузу, чтобы вспомнить тональность следующего слова, которое он произносит.

Но он забывал. Это пугало его. Иногда, во время практических бесед, он обнаруживал, что забывает слово, которое раньше постоянно произносил. А иногда, на его собственный слух, он звучал как европейский моряк, подражающий китайцу, не понимая, что говорит.

Но он мог это исправить. Он мог. Через практику, через запоминание, через ежедневные композиции — это было не то же самое, что жить и дышать мандаринским языком, но достаточно близко. Он был в том возрасте, когда язык навсегда запечатлелся в его сознании. Но он должен был стараться, действительно стараться, чтобы не перестать видеть сны на родном языке.

По крайней мере три раза в неделю профессор Ловелл принимал в своей гостиной самых разных гостей. Робин предполагал, что они, должно быть, тоже были учеными, поскольку часто приходили со стопками книг или переплетенных рукописей, которые они рассматривали и обсуждали до глубокой ночи. Оказалось, что некоторые из этих мужчин говорили по-китайски, и Робин иногда прятался за перилами, подслушивая очень странные звуки англичан, обсуждающих тонкости классической китайской грамматики за послеобеденным чаем. «Это просто конечная частица», — настаивал один из них, в то время как другие восклицали: «Ну не могут же все они быть конечными частицами».

Профессор Ловелл, казалось, предпочитал, чтобы Робин не попадалась ему на глаза, когда приходили гости. Он никогда прямо не запрещал Робину присутствовать, но делал пометку, что мистер Вудбридж и мистер Рэтклифф придут в восемь, что, по мнению Робина, означало, что он должен быть незаметен.

Робин не возражал против такой договоренности. Признаться, он находил их беседы увлекательными — они часто говорили о таких далеких вещах, как экспедиции в Вест-Индию, переговоры о продаже хлопка в Индии и жестокие волнения на Ближнем Востоке. Но как группа, они были пугающими; процессия торжественных, эрудированных мужчин, одетых в черное, как воронье гнездо, каждый из которых был более пугающим, чем предыдущий.

Единственный раз он ворвался на одно из этих собраний случайно. Он был в саду, совершая свой ежедневный рекомендованный врачом обход, когда услышал, как профессор и его гости громко обсуждают Кантон.

— Напьер — идиот, — говорил профессор Ловелл. — Он слишком рано разыгрывает свою партию — нет никакой тонкости. Парламент еще не готов, и, кроме того, он раздражает компрадоров.

— Вы думаете, что тори захотят выдвинуться в любой момент? — спросил мужчина с очень глубоким голосом.

— Возможно. Но им нужно будет получить более надежный опорный пункт в Кантоне, если они собираются ввести туда корабли.

В этот момент Робин не удержался и вошел в гостиную.

— Что насчет Кантона?

Все джентльмены разом повернулись, чтобы посмотреть на него. Их было четверо, все очень высокие, и все либо с очками, либо с моноклем.

— Что насчет Кантона? — снова спросил Робин, внезапно занервничав.

— Тише, — сказал профессор Ловелл. — Робин, твои ботинки грязные, ты везде размазываешь грязь. Сними их и пойди прими ванну.

Робин упорствовал.

— Король Георг собирается объявить войну Кантону?

— Он не может объявить войну Кантону, Робин. Никто не объявляет войну городам.

— Тогда король Георг собирается вторгнуться в Китай? — продолжал он.

По какой-то причине это рассмешило джентльменов.

— Если бы мы могли, — сказал мужчина с глубоким голосом. — Это бы значительно облегчило все предприятие, не так ли?

Человек с большой седой бородой посмотрел на Робина.

— И кому ты будешь верен? Здесь или дома?

— Боже мой. — Четвертый мужчина, чьи бледно-голубые глаза показались Робину нервирующими, наклонился, чтобы осмотреть его, как будто через огромное, невидимое увеличительное стекло. — Это новый? Он еще больше похож на тебя, чем предыдущий…

Голос профессора Ловелла прорезал комнату, как стекло.

— Хейворд.

— Действительно, это сверхъестественно, посмотрите на его глаза. Не цвет, а форма…

— Хейворд.

Робин смотрел туда-сюда между ними, озадаченно.

— Достаточно, — сказал профессор Ловелл. — Робин, иди.

Робин пробормотал извинения и поспешил вверх по лестнице, забыв про грязные ботинки. Через плечо он услышал обрывки ответа профессора Ловелла: «Он не знает, я не люблю давать ему идеи…». «Нет, Хейворд, я не буду…» Но к тому времени, как он добрался до безопасной площадки, где он мог перегнуться через перила и подслушать, не будучи пойманным, они уже сменили тему на Афганистан.

В тот вечер Робин стоял перед зеркалом, пристально вглядываясь в свое лицо, так долго, что в конце концов оно стало казаться чужим.

Тетушки любили говорить, что у него такое лицо, которое может вписаться куда угодно — его волосы и глаза, оба более мягкого оттенка коричневого, чем индигово-черный, в который были окрашены остальные члены его семьи, вполне могли бы выдать в нем либо сына португальского моряка, либо наследника императора Цин. Но Робин всегда относил это на счет случайных природных особенностей, которые приписывали ему черты, которые могли бы принадлежать любой расе, белой или желтой.

Он никогда не задумывался о том, что, возможно, он не является китайцем по крови.

Но какова была альтернатива? Что его отец был белым? Что его отец был…

Посмотрите на его глаза.

Это было неопровержимым доказательством, не так ли?

Тогда почему его отец не признал Робина своим? Почему он был только подопечным, а не сыном?

Но даже тогда Робин был не слишком мал, чтобы понять, что есть истины, которые нельзя произносить, что нормальная жизнь возможна, только если их никогда не признавать. У него была крыша над головой, гарантированное трехразовое питание и доступ к большему количеству книг, чем он мог прочитать за всю жизнь. Он знал, что не имеет права требовать большего.

Тогда он принял решение. Он никогда не будет задавать вопросы профессору Ловеллу, никогда не будет прощупывать пустое место, где должна быть правда. Пока профессор Ловелл не примет его как сына, Робин не будет пытаться сделать его отцом. Ложь не была ложью, если она никогда не была произнесена; вопросы, которые никогда не задавались, не нуждались в ответах. Их обоих вполне устраивало бы пребывание в лиминальном, бесконечном пространстве между правдой и отрицанием.

Он вытерся, оделся и сел за письменный стол, чтобы закончить вечернее упражнение по переводу. Теперь они с мистером Фелтоном перешли к «Агриколе» Тацита.

Auferre trucidare rapere falsis nominibus imperium atque ubi solitudinem faciunt