Танец с драконами - Джордж Мартин

Дрогон заревел прямо ей в лицо. Его дыхание было таким горячим, что могло сжечь кожу. Справа от себя Дени услышала крик Барристана Селми:

— Меня! Испытай меня. Сюда. Меня!

Дени видела свое отражение в тлеющих красных безднах глаз Дрогона. Какой маленькой она казалась, какой слабой, хрупкой и испуганной. Нельзя показывать ему мой страх. Она пошарила в песке и, оттолкнув труп распорядителя ямы, сомкнула пальцы на рукояти его кнута. Прикосновение к нему добавило ей смелости. Кожа была теплой, живой. Дрогон снова взревел, да так громко, что она чуть не бросила кнут. Он клацнул на нее зубами.

Дени ударила его.

— Нет! — закричала она, стегнув кнутом изо всей силы. Дракон отдернул голову назад. — Нет! — снова закричала она. — НЕТ!

На его морде торчали шипы. Дрогон поднялся, накрыв ее тенью своих крыльев. Дени хлестала его чешуйчатый живот, пока не заболела рука. Длинная змеиная шея изогнулась, как лук. Он зашипел и плюнул в нее черным пламенем. Дени бросилась под огонь, стегнула кнутом и закричала:

— Нет, нет, нет. ЛЕЖАТЬ!

Его ответный рев был полон страха и ярости, полон боли. Он взмахнул крыльями раз, второй…

… и сложил их. Дракон зашипел в последний раз и вытянулся на животе. Черная кровь текла из раны, нанесенной копьем, и дымилась, капая на выжженный песок. Он огонь во плоти, подумала она, как и я сама.

Дейенерис Таргариен запрыгнула дракону на спину, схватила и выдернула копье. Наконечник наполовину расплавился, а раскаленное докрасна железо пылало. Она отбросила его в сторону. Дрогон под ней изогнулся, собираясь с силами, по мускулам пробежала дрожь. Воздух был полон песка. Дени не могла видеть, не могла дышать, не могла думать. Громоподобный звук черных крыльев — и алый песок внезапно начал удаляться от нее.

Чувствуя головокружение, Дени закрыла глаза. Открыв их вновь, сквозь пелену слез и пыли она мельком заметила внизу толпы миэринцев, бегущих вверх по лестницам на улицы города.

В руке у нее все еще был зажат кнут. Она ударила им Дрогона по шее и прокричала:

— Выше! — Другой рукой она хваталась за чешую, ища пальцами, за что бы уцепиться. Дрогон взмахивал своими широкими черными крыльями. Дени чувствовала между бедрами жар его тела. Ее сердце, казалось, готово было разорваться.

Да, думала она, да, скорей, скорей, давай, давай, поднимай меня, поднимай меня, ЛЕТИ!

54. ДЖОН

Тормунд Великанья Смерть был невысок, но получил от богов широкую грудь и внушительное брюхо. За мощные легкие Манс Налетчик называл его Тормундом Трубящим в Рог и говаривал, что таким хохотом можно снег согнать с гор. Когда он злился, то своим ревом напоминал Джону мамонта.

В тот день Тормунд ревел часто и громко. Он рычал, он орал, он так лупил кулаком по столу, что кувшин с водой перевернулся и расплескался. Он не расставался с рогом медовухи, и, выкрикивая угрозы, брызгал на Джона сладкой слюной. Он называл Джона Сноу трусом, лжецом и перевертышем; поносил вором, злобным ублюдком-поклонщиком и вороной-падальщицей; обвинял в желании оттрахать в зад весь вольный народ. Он дважды кидал в голову Джону свой питьевой рог, не забывая перед этим его опорожнить. Тормунд был не из тех, кто льет хорошую медовуху понапрасну. Джон терпеливо сносил этот поток грязи. Он ни разу не повысил голос и не ответил угрозой на угрозу. Но уступил ровно столько, сколько решил заранее.

Наконец, когда за стенами шатра легли длинные вечерние тени, Тормунд Великанья Смерть — Краснобай, Трубящий в Рог, Ледолом, Тормунд Громовой Кулак, Медвежий Муж, Медовый Король Красных Палат, Говорящий с Богами и Отец Тысяч — подал Джону руку.

— Ну, решено, и да простят меня боги. Знаю ведь — сто матерей ни за что не простят.

Джон пожал протянутую руку. В голове звучали слова клятвы. Я — меч во тьме; я — Дозорный на Стене; я — огонь, который разгоняет холод; я — свет, который приносит рассвет; Я — рог, который будит спящих; я — щит, который охраняет царство людей. И вот его новая строчка: Я — страж, который открыл ворота и впустил врага. Он бы многое отдал, лишь бы знать, что поступил правильно. Но Джон зашел уже слишком далеко, чтобы поворачивать назад.

— Решено так решено, — ответил он.

У Тормунда была хватка костолома. В этом он совсем не изменился. И борода та же, но под зарослями белоснежных волос проступало исхудавшее лицо, а на румяных щеках пролегли глубокие морщины.

— Зря Манс тебя не убил, когда была возможность, — сказал он, стараясь перемолоть руку Джона в месиво из мяса и костей. — Золото за кашу, и еще мальчишки… Жестокая цена. Что сталось с тем славным пареньком, которого я знал когда-то?

Его сделали лордом-командующим.

— Говорят, при честной сделке недовольны обе стороны. Через три дня?

— Если доживу. Некоторые из моих меня заплюют, когда услышат такие условия, — Тормунд выпустил руку Джона. — Твои вороны тоже разворчатся, насколько я их знаю. А уж я-то должен знать. Сколько я вас, черных ублюдков, поубивал — не сосчитать.

— Будет лучше, если ты не станешь так громко упоминать об этом к югу от Стены.

— Хар-р! — осклабился Тормунд. В этом он тоже не изменился: смеялся легко и часто, как раньше. — Мудрые слова. Не хотел бы я, чтобы вы, вороны, заклевали меня до смерти, — он хлопнул Джона по спине. — Когда весь мой народ окажется в безопасности у тебя за Стеной, мы еще разделим мясо и мед. А пока… — одичалый сорвал с левой руки браслет и швырнул Джону, следом полетел такой же браслет с правой. — Вот тебе первый платеж. Я получил их от отца, а он — от своего. Теперь они твои, загребущий черный ублюдок.

Браслеты были из чистого золота, старые и тяжелые, исписанные древними рунами Первых Людей. Тормунд Великанья Смерть носил их, сколько Джон его знал; они казались такой же его частью, как борода.

— Браавосцы переплавят их в слитки. Жаль. Может, все-таки оставишь себе?

— Нет. Не хочу разговоров, что Тормунд Громовой Кулак заставил вольный народ отдать сокровища, а свои оставил при себе, — он ухмыльнулся. — Но я оставлю кольцо, которое ношу на члене. Намного больше этих малюток. Тебе оно как ожерелье.

Джон не выдержал и засмеялся:

— Ты совсем не меняешься.

— Ох, меняюсь, — ухмылка растаяла, как снег летом. — Я уже не тот, что был в Красных Палатах. Много смертей повидал и кое-что похуже. Мои сыновья… — лицо Тормунда искривилось от горя. — Дормунда зарубили в битве у Стены, а он ведь был почти еще мальчиком. Один из рыцарей твоего короля, какой-то ублюдок в серой броне, с мошками на щите. Я видел удар, но когда добрался до моего мальчика, он уже помер. А Торвинд… его забрал холод. Все время болел, а как-то ночью взял и умер. И ведь что хуже всего: мы еще даже не поняли, что он умер, а он встал, белый и с такими синими глазами. Пришлось самому о нем позаботиться. Тяжело это, Джон, — в его глазах заблестели слезы. — По правде сказать, мало в нем было от мужчины, но он был моим мальчонкой, и я любил его.