Жуга. Осенний лис - Дмитрий Игоревич Скирюк

внезапной сытости, спать не залёг, но тягу к приключениям потерял. Гертруда с Золтаном ушли поговорить наверх, Агата кашеварила, и только Вильям, словно тень, бродил по корчме, скрипел во тьме пером и уныло вздыхал. Яльмара не было, травника бард по-прежнему сторонился, к Тилу подходить стеснялся, а Золтана побаивался. В итоге большинство своих новых опусов он зачитывал Рику, который оказался самым благодарным слушателем. Во всяком случае, он никогда не спорил.

– Сидишь?

Гертруда медленно спустилась в зал и подошла к камину. Травник поднял взгляд. Отвёл глаза.

– Сижу.

Герта оглянулась, развернула к камину скамейку и села напротив. Сложила руки на коленях.

– Я знаю, о чём ты думаешь, – помолчав, сказала она.

Жуга усмехнулся.

– Что ты можешь знать!

– Напрасно ты так, – мягко сказала та. – В конце концов, нетрудно догадаться. Я знаю, что у тебя было с той девочкой. Мне Золтан говорил. Не стоит корить себя за это: ты сделал всё, что было в твоих силах.

– Я убил её.

– Неправда.

– Да?

– Освобождение не значит смерть. Ведь кто-то потом убил Арнольда. А у неё был выбор – быть с тобой, что означало остаться прежней, или уйти.

– Она меня никогда не любила, – глухо бросил травник и отвернулся.

– Есть вещи поважнее, чем любовь. Я знаю, ты ненавидишь этот город. Здесь вы были счастливы и здесь же расстались. Тебе, жителю вершин, все города представляются скопищем скверны и безумия. И всё же ты не прав. Да ты и сам это понимаешь, иначе бы тебя сюда не тянуло. Чаще всего тебе видна только одна сторона, но есть и другая. Народ живёт здесь скученно и тесно, но городские стены защищают от врагов. В каналах грязь и рыбьи потроха, но эта рыба кормит всю округу. Цеха воняют и дымят, сукно замачивают с золой и мочой, но после из него шьют добротную одежду. Моряки грубы и глупы, каждый носит нож за пазухой, зато они видят далёкие страны. Породистые суки из высшего света обряжаются в шелка и спорят, у кого из них модней огранка бриллианта, но у девчонки, которая по утрам разносит молоко, в глазах больше света, чем в этих камнях. Пьяные студиозусы калечат друг дружку на дуэлях после kneipe [42], а пока заживают раны, пишут стихи, которые переживут их лет на сто, а может, и больше. Ты видишь Цурбааген грязным и унылым, а на холме недалеко отсюда глухонемой художник рисует на холсте безумно дивный, чудный город. И это тоже он.

– Ну и что?

– А то, что каждый человек – это не только то, что ты о нём думаешь.

– Ну и что? – с упрямым вызовом повторил Жуга.

– Да ничего, – вздохнула Герта. – А я-то надеялась, ты хоть что-то поймёшь.

Травник помолчал. Провёл ладонью по лицу.

– Послушай, Герта, – сказал он, глядя в сторону, – я знаю, что у тебя была нелёгкая судьба, но это ещё не значит, что тебе можно меня поучать. Я тоже пережил немало. Твоей сумасшедшей ведьме такое и не снилось, что я пережил.

– Может, и не снилось. Это не мешало ей проделывать разное… – Герта содрогнулась и умолкла. Потом продолжила: – Однажды, например, я пробыла в подвале несколько недель, одна, в темноте и тишине. Я перевспоминал всю жизнь, разучился говорить, и даже имя своё забыла… и когда вышел, это был… была уже не я. Tabula Rasa [43]. Это было будто второе рождение. А после она взялась за меня всерьёз. Учила меня двигаться и говорить, дала мне имя, научила, как вести себя. Я делала всю работу по дому, и если что-то было не так, она била меня нещадно. А если ты живёшь как женщина, то рано или поздно в душе ею становишься. Всё это происходит медленно и незаметно. Мне же не с чем было сравнивать. Я видела, что отличаюсь от неё, но ничего не помнила из прежней… прежнего себя.

Жуга нахмурился:

– Но я не понимаю… То есть я хочу сказать, ты всё-таки не женщина. Ох, извини. Знаешь, Герта, я до сих пор не знаю, как к тебе относиться… Зачем она всё это делала?

– Её влекла природа магии. Сам мир её уже не интересовал, и люди тоже. Что ей было до какого-то мальчишки! Думаю, тебе не нужно объяснять, что магические способности мужчин и женщин различаются, хотя бы в силу их природы. Мужчинам больше удаётся магия творения, женщинам – преображения. Удел мужчины – начало, женщины – развитие. Хедвигу эта ограниченность бесила. Она хотела вывести универсального мага, как выводят редкие цветы, но слишком поздно поняла, что для этого необходимо стереть границу между полами. Ей самой было уже поздно меняться, и тогда она нашла меня. Точней сказать – украла.

– Разве нельзя было сбежать?

– Мальчишка постепенно изменялся. Дети завистливы, жадны и трусоваты. У ведьмы было много хитростей, чтобы его привлечь, – Гертруда усмехнулась. – Знаешь, что она мне посулила, если я буду хорошей? Весь мир и новые коньки. Не больше и не меньше.

– Ну и как?

– Оказалось, нельзя иметь всё сразу. Я не знала, как и ты, что мир такой большой. Мальчишки уже нет, а девчонка выросла. Коньки ей стали не нужны. А мир оказался слишком велик и опасен, чтобы можно было владеть им безнаказанно. Когда ты овладеешь миром, мир начинает владеть тобой.

– А иначе нельзя?

– Нельзя.

– А я?

– Ты всё ещё не хочешь выбирать, – она помедлила, – а придётся.

Зал погрузился в тишину. Поленья в очаге осели, блики заиграли на лицах, искры бросились в трубу. Снаружи подморозило. Жуга задался вопросом, как Тил выдерживает холод и не пора бы затащить его обратно, и вообще, простужаются ли эльфы, и в этот миг в дверь постучали.

Жуга и Герта переглянулись.

– Что за чёрт? – пробормотал негромко травник. – Открыто же… Эй, кто там? – крикнул он. – Не заперто, входите!

Стук повторился. Травник встал и подошёл к двери. Из щели потянуло холодом, в камине загудело. Жуга отворил и отступил, ошеломлённый.

– Ты? – выдохнул он.

Нора слабо улыбнулась.

– Мы не хотели заходить, – сказала она. Смуглое лицо её казалось в лунном свете необычно бледным. – Но и уйти вот так…

– Мы? – не понимая, переспросил Жуга. Радость от того, что девушка жива, сменилась ощущением тревоги. Что-то было не так. – Что значит «мы»? – он выглянул наружу. – Кто здесь?

– Я.

Арнольд шагнул из темноты и замер. Вся его растерянность и злость ушли, силач был неподвижен и спокоен.

– Так вы живы! – выдохнул травник. – Значит, ты всё-таки передумал. Что же мы