Рождённый в сраженьях... - Михаил Каштанов

«Здравствуй сын. Рад, что ты жив. (Слово «очень» было зачеркнуто) Не могу сказать, что одобряю твой поступок, но горжусь. Значит, мы с Ниной Александровной сумели воспитать в тебе человека чести. Потерявший честь, теряет право именоваться человеком. Помни это.

Я в курсе сделанного тебе предложения и одобряю твоё решение. Вряд ли мы увидимся в скором времени, поэтому я хочу, чтобы ты это знал. Работа тебе предстоит тяжелейшая, но я уверен, что мой сын исполнит свой долг. В скором времени отбываю на Дальний Восток, и сколько времени потребует служебная необходимость — не знаю. Но всё равно — до встречи. Крепко жму руку и обнимаю.

Генерал Слащев. (Зачеркнуто) Твой отец».

Непонятное и неожиданное чувство возникло в груди. Слащев увидел зимний Екатеринослав. Грязную и истоптанную привокзальную площадь, на которой только начинался повальный грабёж, затеянный ворвавшимися в город махновцами. Уже выламывались двери и ставни, раздавались дикие крики, вслед за которыми хлопали выстрелы. Крик, выстрел, непонятный всхлип и тишина. Город словно пропитывался вязкой обреченностью и безысходностью. И вдруг… И вдруг, с диким визгом и свистом, крутя шашками, на площадь врывается казачья сотня. Всего сотня, но во главе её человек с непокрытой забинтованной головой и в распахнутом генеральском френче. Они врубились прямо в центр махновского войска, запрудившего площадь. Врубились, окрашивая грязный снег в красный цвет. И махновцы не выдержали — бросая уже награбленное, бросая телеги и тачанки, они второй раз за день бежали из Екатеринослава. Именно там, в Екатеринославе, мальчишка, невесть каким образом добравшийся туда из Петербурга, и обрел нового отца.

Москва встретила командиров, как встречает всех приехавших — суетой, криками носильщиков, многолюдством вокзала и привокзальной площади. Шум, крики. С трудом нашли дорогу к коменданту. Здесь ждала первая приятная неожиданность. Готовое предписание в Дом Красной армии, где на них уже были забронированы номера. Комендант, вручив предписания, сообщил вторую не менее приятную новость — на все время пребывания в столице за прибывшими на награждение командирами закреплены автомобили. Сейчас водители уже ожидают у выхода из вокзала. Это было здорово. Москву кроме Никишина никто не знал, да и тот был здесь последний раз в семнадцатом (про Новикова и говорить нечего, в Москве он бывал неоднократно, но когда!), а блуждать по незнакомому городу да еще с вещами — удовольствие то еще. Подходя к стоянке, увидели мелькнувшую долговязую фигуру Дудкина и тут же потеряли его в толпе. Честно говоря, о несостоявшейся встрече никто не жалел. А Новикову, по большому счету, в это время было на него вообще — наплевать. Тут бы удержать на месте свою так и норовящую отвалиться до земли челюсть, да соблюсти внешние приличия речи, а то на язык так и просится всякая матерщина. От обилия впечатлений и удивления конечно, а не от внезапно разбившего паралича.

Стоило ступить на перрон, и оно началось. У каждого вагона тут же материализовались группы аккуратно, в одинаковую форменную одежду, одетых носильщиков. Каждый с медной бляхой и тележкой. Никаких криков и зазываний — молчаливая готовность помочь и всё. Носильщик без хамства и с чувством собственного достоинства! Обалдеть. Но это были так сказать — цветочки. Чистота и порядок в зале Казанского вокзала. Вежливые (!) и не требующие у каждого второго документы милиционеры. Военный патруль, строго по уставу отдающий честь командирам. Даже вокзальный ресторан, из дверей которого распространялась волна убийственных для полупустого желудка, запахов. Не запахов, это оскорбительное слово — ароматов! Куда же все это потом делось?! Даже присыпанные слоем опилок полы, все-таки на дворе зима, не портили впечатления. Опилки были свежие, явно только что насыпанные и пахли не в пример лучше, чем въевшаяся в память, смесь общественных туалетов и карболки. На привокзальной площади, впечатлений только прибавилось. Вместо ожидаемых, черных как катафалк, «Эмок», совершенно незнакомые авто, приятного, кофейного цвета. Новиков не удержался, подошел поближе, что бы рассмотреть значок на капоте. Буква М в круге. Просветил (или ещё больше запутал) водитель, заметивший интерес пассажира.

— Наши, Московские. Опель-М. Машина — зверь! Да вы, товарищ командир, садитесь. Что на улице мерзнуть. А в салоне тепло. Печка!

Сказано было с такой гордостью, словно сам ту печку всю ночь топил. Впрочем, водителя понять было можно. На той же «Эмке» печки отродясь не было и зимой, не той что будут там, в двадцать первом век, а настоящей, с морозом до сорока, в ней было, мягко говоря, неприятно.

Небольшие, проворные Опель-М, стремительно (километров сорок, а то и все пятьдесят) промчались по улицам, разбрызгивая из под колес снежную кашу. В Москве было неожиданное потепление, снег сменялся дождем, и дворники не успевали убирать. Новиков, благо был один в машине, буквально прилип к стеклу. За окном проплывала Москва. Знакомая и неузнаваемая одновременно. Вообще у Новикова, в той прошлой (или будущей?) жизни отношение к Москве как к столице, городу, символу России — сложилось сложное. Этакая гремучая смесь из любви и ненависти, уважения и презрения, желания её увидеть и отвращения от этого процесса. Наверное, это можно сравнить с отношением мужчины к, когда-то любимой женщине, которая его преданность и любовь променяла на работу валютной проститутки.

Даже на такой скорости, доехали быстро. А как же иначе? Пробок на дорогах нет, и не предвидится, постовые регулировщики без задержек пропускают колонну (все по правилам, даже колону грузовиков надо пропустить). Массивные, чугунного литья ворота. Просторный вестибюль. Ковровые дорожки и блестящий паркет. Строгий, с иголочки одетый дежурный. Для каждого отдельный номер. Сказка! Горячая вода, ванная, огромное, в пол стены, зеркало.

Не успел Новиков разложить свой нехитрый скарб и привести себя в порядок, как в дверь постучали. В сопровождении дежурного по этажу явился портной, и не слова не говоря, принялся снимать мерку с растерявшегося Новикова. Сантиметр, блокнот и карандаш. Движения быстрые, уверенные. Никакой суеты. «Профессионал!» Закончил. Записал что-то в свой блокнот и молча, собрался уходить.

— Когда на примерку, товарищ мастер?

Блеснули стеклышки очков в простой металлической оправе.

— Товарищ командир, не извольте беспокоиться. Завтра к утру форма, шинель и сапоги будут готовы.

— Спасибо.

Но дверь уже закрылась.

«Вот это да. И никакой тебе электроники и супероборудования. Что ж, завтра посмотрим на результат. Хотя почему-то я уверен, что придраться будет не к чему».