Бетонная агония - Дмитрий Новак

Она побежала через дорогу, вцепилась руками в спинку ближайшей скамейки, села на неё и закрылась, отвернувшись к реке. Подснежник не издавала ни звука, но её плечи била крупная дрожь.

Мальчик долго таращился на неё, словно вдруг потерял. Ему показалось, что своим вопросом он только что оборвал для неё ту магию, которую они сегодня весь день так старательно искали. Страх и горе пронеслись по его венам, стирая в порошок крохотное сердце. Он уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, но затем просто закрыл глаза и представил её лицо ещё раз.

Любой другой бы на его месте не замедлил заговорить, что угодно, лишь бы раздавить тишину. Но он всё понял, понял, потому что тоже молчал. Его душу терзал тот же мрак, та же боль крылась и у него внутри. Он тоже ложился в кровать, но не засыпал, боясь, что завтрашний день всё-таки наступит. Он тоже бродил, чтобы не возвращаться. Убегал откуда-то, но каждый раз оказывался там, где не хотел быть.

И он не говорил об этом, только не об этом. Потому что некому было сказать, да и не зачем.

Парень неторопливо пересёк улицу, стуча маленькими башмаками о мостовую, подошёл к скамейке и спокойно сел на другой её край, подальше от девушки. Потом устремил свой взгляд на гладь реки. Его тело налилось какой-то отрешённой тяжестью, скрыло боль в равнодушном покое. Она не исчезла, просто растворилась в темноте.

– Прости, – спокойно сказал он.

В его тоне не было ничего, кроме мёртвой усталости.

Она открыла глаза и повернула голову. Парень сидел, положив локти на колени, опустив плечи и бесцельно смотря вперёд, на тот, холодный берег. Его широкие миндалевидные глаза погасли, потерялись и ослепли.

Сейчас, в своей висевшей на нём зелёной шинели и ободранной форме, он больше всего напоминал что-то такое, что вырвалось из боя вместо того, кто шёл туда с песней и отвагой в сердце. Чуждое, хотя всё ещё родной и близкое.

Лучи солнца как-то странно падали на его лицо. Отчего-то ей представилось, что сейчас он сидит перед лесным костром. Будто белый дым от поленьев и сухих листьев равнодушным призраком поднимается под усеянную звёздами волшебную тьму небосклона. За ним, ввысь, устремляются кривые голые ветви, которые словно бегут от огненного света во мрак ночи.

Крохотную полянку под столетним ясенем освещает равнодушный свет трескучего пламени, а перед ним, прислонившись к стволу дерева сидит он, тот самый. Усталый рыцарь.

Он не открывает забрала, потому что за ним – тьма. Он ничего не ест и не пьёт, не в силах пошевелиться. И он не спит, ведь Кошмар ждёт его за спиной.

Внезапный дождь, и теперь капли воды бисеринками сверкают на его доспехах в свете угасающего костра. Проворные холодные стрелы забираются через пластины, вымывая из них кровь, не то свою, не то чужую.

Он не шевелится. Не спасает огонь, не сжимает в руках меч.

Лишь ждёт, когда умрёт свет.

Он отдал ей всю магию и остался пустым.

Она взяла его руку, очень осторожно, даже как-то боязно. Так касаются пугливым пламенем спички восковой свечи. Его пальцы дрогнули, когда почувствовали прикосновение холодных рукавиц, но в итоге крепко сжались и больше не размыкались. Малец обернулся, Подснежник увидела, что на его лице застыла усталая, чуть заметная улыбка.

Они ещё долго сидели так, ведя молчаливый разговор.

А вокруг них всё ещё летела жизнь. Разбуженная наступлением весны, она сновала туда-сюда, совершенно не замечая сама себя. Где-то кот подрался с вороной, где-то собака погналась за одинокой машиной, и всё шло своим чередом. Неслось мимо двух печальных странников, деливших одну крупинку волшебства на двоих. Они смотрели на реку, вместе, рядом.

Странники сидели так очень долго, до тех пор, пока день не начал закрывать слипающиеся от усталости глаза. Солнце клонилось к закату, на улицах появились первые прохожие, небритые и уставшие после очередной смены. Одинаково помятые, одинаково пахнущие, с одинаковой пустотой в глазах и груди. Они возвращались с караулов личных фронтов, чтобы навестить родное небытие и завтра снова плестись в тщательно продуваемый холодными непогодами окоп.

Застучали озабоченные каблуки, прокатился звонкий женский смех. Где-то вдали зазвенела гитара. Она звучала как-то странно, неестественно здесь, среди тяжело дышащего города, словно была окутана сумеречной тайной и сигаретным дымом. На секунду ей вторил одинокий хлопок шампанского, но тут же затих. А музыка лилась из-под звонких ударов монеты, унося песнь в Космос сквозь предзакатное небо.

Зазвучали слова, сперва неуверенно, срываясь на крик, словно долго сидели взаперти и теперь рвались наружу. Но, чем дольше длилась песня, тем ровнее строки разливались в вечерней дымке. Они текли по глади реки, гулко перекатывались по стенам домов и брусчатке мостовой, убегали наверх, растворяясь в наступающих рваных облаках. И там, наверху, плясали с потеплевшими звёздами.

– А я знаю её, – с теплом отозвался мальчик, – слышал когда-то давно.

Малец пел, одними губами, не издавая ни звука, закрыв глаза. Словно бы старался выпить песню до дна. Подснежник почувствовала, что, несмотря на поднятую ото сна вечернюю прохладу, вокруг становится всё теплее и теплее. Кажется, душа начала потихоньку оттаивать.

Когда струны зашлись в медленно угасающем огне, а остатки слов ушли через купол небосвода, воцарилась тишина. Её нарушал только слабый ветер, да эхо камней. Никто не мог поверить, что песня ушла, стихла, словно молодость. Тогда Малец встал и начал аплодировать. Тихо, робко, словно делал это в первый раз и боялся остаться один на один с тишиной. Но, как отважная маленькая птичка, продолжал лететь. Пока не услышал за собой хлопки больших белых крыльев.

Его подхватили, Подснежник стояла за ним и глухо хлопала ладошками, обёрнутыми в шерстяные рукавицы. За ней послышались другие, уже более уверенные, аплодисменты, затем ликование, крики одобрения, и вскоре вся улица зашлась в оперных овациях, словно каждый сейчас побывал на главном концерте в своей жизни.

Каждый из этих людей, даже самый несчастный, сейчас знал, что однажды может сказать: «Я был там…»

– Бежим! – весело крикнула девушка.

– Ага! – отозвался парень и схватил её за руку, – За мной!

Они рванули с места, оставив позади грубоватый бархат ликующих пешеходов. Вдоль набережной, удаляясь всё дальше и дальше от цивилизации. Сейчас Бродяги светились от счастья и переполняющей их храбрости. Их глаза были полны изумрудного природного азарта. Теперь они были готовы окунуться в сумеречный лес и узнать все его тайны. Ну, или хотя бы одну.

Парочка бежала в сторону изгиба реки, туда, где начинались неизведанные земли. Огромные здания, обшарпанные руины былого величия, закончились. Потом закончились и пышные особняки, что росли над водой. Начались развалины и запущенные крохотные рощицы. А