Против часовой стрелки - Елена Катишонок

Директор — серый костюм, русые волосы, строгий взгляд, неуместный для мягкого круглого лица с ямочкой на подбородке — громко выкликал имена, глядя в список. У стены стояли с цветами в руках девочки лет двенадцати, в белых блузках с красными галстуками и синих юбках; в стороне жались взволнованные второклассники. Между ними бесшумно сновала пионервожатая и что-то озабоченно шептала. Подсказывает, догадалась Ирина. Внучка разучивала «Я, юный пионер…», стоя дома перед зеркалом. На вожатой тоже была белая блузка и синяя плиссированная юбка, а пышные локоны до плеч и пионерский галстук на высокой груди притягивали много мужских взглядов. Послышался чей-то приглушенный басок: «Я бы каждый день в пионеры вступал…» и солидарные смешки. Директор поднес ко рту стакан.

О чем говорили, Ирина не запомнила. Когда начинали аплодировать, она тоже аплодировала; в какой-то момент из разных концов зала начали подходить к столу улыбающиеся люди. Она увидела Мотю, Тоню, которая на ходу поправила на Симочке пиджак… К столу шли племянники, а с ними Тайка, она смеялась и что-то говорила. Женщина с красной повязкой попросила освободить передние скамейки: «Здесь сядут наши уважаемые выпускники», но все перекрыл сильный высокий голос Тони: «А сестра? Где же сестра?..» Люди смеялись. Мотя осторожно перешагнул через несколько рядов скамеек, обнял Ирину за плечи и так, упирающуюся, подвел к первой скамейке.

«Когда школа впервые распахнула свои двери, — торжественно заговорила высокая учительница с косами короной, — Ирина Григорьевна оказалась в числе тех, кто пошел учиться в первый класс. Мы не знаем, как сложилась судьба ее одноклассников: нам никого не удалось разыскать». Переждав уважительный гул, продолжала еще торжественней: «Послушаем, что нам расскажет первая выпускница школы, ныне заслуженная швея-мотористка комбината „Большевичка“…»

Ирина растерялась, словно ее вызвали к доске, а урок не приготовлен. Да так и было: знай, что придется выступать, не пошла бы. За окном было видно серое небо и ветки деревьев.

— Подумать, так давно… — подумала вслух, и стало совсем тихо; она тоже замолчала. Учительницы переглянулись, и высокая сочувственно вставила: «Товарищи, Ирина Григорьевна пошла в школу еще при царском режиме», но Ира продолжала громко и взволнованно:

— Я о деревьях думаю, о липах, — и так же, как не обратила внимания на учительскую подсказку, не замечала сейчас иронических переглядываний и улыбок, — вот они стоят вокруг школы, — головы невольно повернулись к окнам, — а ведь когда нас привели, они совсем малютками были, не выше нас самих. Тонкие росточки; и не скажешь, что деревья; как веточки. Посадили вокруг школы, со всех сторон.

Помолчала, глядя в окно и не видя, как внимательно рассматривают ее лицо, ярко-белую прядь в черных волосах и старенькое шерстяное платье; повернулась лицом к залу:

— А теперь они выше школы! Если б, кто со мной учился, могли их увидеть… Хорошо, если живы; а ведь много кто на войне сгинул. Может, под другими деревьями лежат…

Первым встал и захлопал младший брат. На его пиджаке тенькали медали. Аплодировал весь зал. Тоня вытирала глаза. Ирина хотела досказать: мы уйдем, а деревья останутся, но директор тоже поднялся и хлопал стоя. К ней подбежала девочка в красном галстуке, вручила розу «от имени пятого „А“ класса» и спросила уважительно: «Вы деревья своими руками сажали?» — «Нет, детка, зачем? Рабочие посадили».

Роза была темно-красного цвета и пахла уличным холодом.

Волнение не проходило и было таким сильным, что Ира плохо слышала других выступавших. Мучаясь недосказанным, чуть не пропустила торжественный прием в пионеры, который прошел на редкость быстро, почти торопливо. Пионервожатая завязала галстуки несколькими ловкими движениями. Со стороны могло показаться, что кто-то прошел вдоль ряда и быстро мазнул по школьной форме пунцовой кистью. За рояль села пышноволосая седая дама, которая до войны преподавала немецкий язык. По знаку пионервожатой она ударила по клавишам, и ребятишки запели.

…На обратном пути Лелька ни за что не хотела застегивать пальтишко, чтобы было видно галстук. «А почему ты не рассказала, что у тебя одни пятерки были? Ты сегодня очень красивая, я люблю, когда ты губы красишь. Тетя Тоня плакала и еще две тетеньки. Романов не мог сказать торжественное обещание, потому что он заикается. А почему ты грустная такая?»

Ответить было нечего, да и не было необходимости: счастливая внучка и дома не спускала глаз с красного галстука.

Через несколько дней пришла дочка с коробкой пирожных: два пышных купола безе и эклеры, ровно политые кондитерским сургучом. Пили чай. Лелька искусно выгребла из эклера крем и теперь ела «обложку». Таечка деликатно откусывала безе, и на яркой помаде оседали белые крупинки.

— Ты ведь любишь безе, мама? — Тайка удивленно смотрела, как мать режет «бородинский» хлеб.

— Среда, — объяснила Ирина, — постный день у меня. — Объяснение против воли звучало виновато. — Ты домой забери, куда нам столько. Или Надю угости.

Дочка задержалась в Андрюшиной комнате. Пока Ирина мыла посуду, оттуда слышался ее веселый голос и Надин поощрительный смех. Разговор шел о школьном празднике. «…У всех жены-мужья, семеро по лавкам, девчонок не узнать: поперек себя шире. Скука смертная: директор долдонит, завуч, какой-то старпер из РОНО или я не знаю там откуда. Дальше — хоть стой, хоть падай: моя матушка речугу толкала. Я думала, я сквозь землю провалюсь, чессло-во!» Дружно засмеялись, и Тайка сквозь смех продолжала: «…о пользе зеленых насаждений!.. В общем, черт-те что и сбоку бантик. А потом неофициальная часть пошла, столы накрыли, учителя наши сели… Ну, я такую хохму отмочила! Ребята, говорю, могли ли мы, говорю, представить, что с нашими учителями, говорю, за одним столом будем водку пить? Тут все так и заржали!..» — и обе грохнули смехом.

Стараясь не звенеть чашками, Ира прошла к себе мимо плотной портьеры, за которой горела лампа. «Нет-нет-нет, тетя Надя, это вам; у матушки пост», — и снова зазвенел Тайкин смех, но мать уже закрыла дверь.

Лелька спала. Рядом лежали раскрытые «Азербайджанские сказки», а сверху — красный пластмассовый мишка. «…Ты был опорой моего сердца!» — прочла Ирина, закрывая книгу.

Почему «опорой»? — Отрадой.

Как только она не называла дочку! И вслух, и про себя. Что с ней стало? Что в ней сидит такое, от чего другим становится неловко и стыдно? Не всем: Наде вот нравится, ее не коробит. И когда это началось? Не поймать, не вспомнить. Когда впервые задумалась, стало и стыдно, и страшно одновременно, и с тех пор мысли никуда не уходят, а движутся по одному и тому же скорбному кругу: не потому, что больше думать не о чем, а в поисках решения. Думать «по кругу» бессмысленно, а не думать нельзя. Как там сказано? «Ты был опорой моего сердца…» Или отрадой?

…Как они с Колей гордились дочкой! И не только они: Таечка была первой внучкой в семье, первой Тониной крестницей и всеобщей любимицей. Для Иры — не просто любимицей, а божеством, красота, ум, грациозность и прочие достоинства которого не оспариваются, ибо принадлежат божеству. Божество с детства отличалось дерзким красноречием, бурной вспыльчивостью и умением дуться на всех, даже на годовалого брата. Матрена хоть и гордилась внучкой-красавицей, а все же хмурила бровь: «Гордыня. Не к добру».

Мать знала, о чем говорила: когда Ирина уходила на работу, маленькая Тайка оставалась с бабкой, и та ни в чем ей потачки не давала. Девочка сердилась и огорчалась, когда Ирина, поглядывая на будильник, торопливо надевала шляпку:

— Не уходи! Зачем ты каждый день на работу уходишь?

— Деньги зарабатывать, Таинька.

— А папа?

— И папа тоже. Вот воскресенье будет…

— А давай наймем тетеньку!

— Какую тетеньку, моя радость?

— Такую. Пусть она работает и деньги зарабатывает, а ты дома будь. И папа.

— От-т башковитая какая! — смеялась вошедшая Матрена. — Тетеньку нанять, чтоб зарабатывала! А тетеньке той чем за труды платить будешь?

— Так денежками! — досадовала Тайка на недогадливость взрослых. — Тетенька будет на работу ходить, зарабатывать денежки, а мы будем ей платить!..

В школе дочка блистала. Особенно легко ей давались языки. Коля спросил, отчего она не делает дома уроки. — «Я и так знаю».

С учительницей, обрусевшей немкой, — той, что играла на рояле несколько дней назад, — Ирина столкнулась в магазине игрушек. Спросила о Тайке, не только нимало не тревожась, но заранее гордясь тем, что готова была услышать.

И напрасно.

Немка выразилась странно: «Жалко. Такая способная!» Сожалела не столько потому, что «девочка ведет себя дерзко и вызывающе», а из-за ее лености. Для немцев, Ира знала, нет большего порока.

Почему для немцев, при чем тут немцы, одернула себя; а для нее? Для Коли?