Избранное - Даниил Хармс

Но обратите внимание на то, что за спиной Николая Ивановича нет ничего. Не то, чтобы там не стоял шкап или комод, или вообще что-нибудь такое, — а совсем ничего нет, даже воздуха нет. Хоти те верьте, хотите не верьте, но за спиной Николая Ивановича нет даже безвоздушного пространства, или, как говорится, мирового эфира. Откровенно говоря, ничего нет.

Этого, конечно, и вообразить себе невозможно.

Но на это нам плевать, нас интересует только спиртуоз и Нико лай Иванович Серпухов.

Вот Николай Иванович берет рукой бутылку со спиртуозом и под носит ее к своему носу. Николай Иванович нюхает и двигает ртом,

как кролик.

Теперь пришло время сказать, что не только за спиной Николая

Ивановича, но впереди, — так сказать, перед грудью, — и вообще кругом нет ничего. Полное отсутствие всякого существования, или,

как острили когда-то: отсутствие всякого присутствия.

Однако, давайте интересоваться только спиртуозом и Николаем

Ивановичем.

Представьте себе, Николай Иванович заглядывает во внутрь бу тылки со спиртуозом, потом подносит ее к губам, запрокидывает бутылку донышком вверх и выпивает, представьте себе, весь спир туоз.

Вот ловко! Николай Иванович выпил спиртуоз и похлопал глаза ми. Вот ловко! Как же это он!

А мы теперь должны сказать вот что: собственно говоря, не только за спиной Николая Ивановича, или спереди и вокруг его, а также внутри Николая Ивановича ничего не было, ничего не сущест вовало.

Оно, конечно, могло быть так, как мы только что сказали, а сам Николай Иванович мог при этом восхитительно существовать.

Это, конечно, верно. Но, откровенно говоря, вся штука в том, что

Николай Иванович не сущестововал и не существует. Вот в чем шту ка-то.

Вы спросите: а как же бутылка со спиртуозом? Особенно, куда вот делся спиртуоз, если его выпил несуществующий Николай Ивано вич? Бутылка, скажем, осталась. А где же спиртуоз? Только что был, а вдруг его и нет. Ведь Николай Иванович не существует, го ворите вы. Вот как же это так?

Тут мы и сами терямся в догадках.

А впрочем, что же это мы говорим? Ведь мы сказали, что как внутри, так и снаружи Николая Ивановича ничего не существует. А раз ни внутри, ни снаружи ничего не существует, то, значит, и бутылки не существует. Так ведь?

Но, с другой стороны, обратите внимание на следующее: если мы говорим, что ничего не существует ни внутри, ни снаружи, то яв ляется вопрос: изнутри и снаружи чего? Что-то, видно, все же су ществует? А, может, и не существует. Тогда для чего же мы гово рим: "изнутри" и "снаружи"?

Нет, тут явно тупик. И мы сами не знаем, что сказать.

До свиданья.

Даниил Дандан

18 сентября 1934 года.

— 98

Хню к телеграфному столбу

Для отдыха прислонилась.

Потухли щеки Хню. Во лбу окно стыдливое растворилось.

В траве бежала змейка,

высунув гибкое жало,

в ее глазах блестела чудная копейка.

Хню медленно дышала,

накопляя растраченные силы и распуская мускулов тугие баночки.

Она под кофточкой ощупывала груди.

Она вообще была прелестной паночкой.

Ах, если б знали это люди!

Нам так приятно знать прошедшее.

Приятно верить в утвержденное.

Тысячи раз перечитывать книги, доступные логическим правилам.

Охаживать приятно темные углы наук.

Делать веселые наблюдения.

И на вопрос: Есть ли Бог? — поднимаются тысячи рук склонные полагать, что Бог это выдумка.

Мы рады, рады уничтожить наук свободное полотно.

Мы считали врагом Галилея,

давшего новые ключи.

А ныне пять обэриутов,

еще раз повернувшие ключи в арифметиках веры,

должны скитаться меж домами за нарушение обычных правил рассуждения о смыслах.

Смотри, чтоб уцелела шапка.

Чтоб изо лба не выросло бы дерево тут мертвый лев сильней живой собаки,

и, право, должен я сказать, моя изба не посещается гостями

Хню, отдохнув, взмахнула сильными костями и двинулась вперед.

Вода послушно расступилась.

Мелькали рыбы. Холодело. Хню, глядя в дырочку,

молилась,

достигнув логики предела.

Меня уж больше не тревожит земля, ведущая беседу о прекращении тепла,

шептала Хню своему соседу.

Меня уж больше не атакуют пути жука-точильщика,

и гвозди больше не кукуют в больных руках могильщика.

И если бы все пчелы, вылетев из чемодана, в меня направили б свои тупые жала,

то и тогда, поверьте слову, от страха вовсе б не дрожала.

"Ты права, моя голубка,

отвечает путник ей,

но земель глухая трубка полна звуков, ей же ей."

Хню ответила: "Я дурой рождена сидеть в стогу,

полных дней клавиатуры звуков слышать не могу

И если бабочки способны слышать потрескивание искр в кореньях репейника,

и если жуки несут в своих котомках ноты расточительных голосов,

и если водяные паучки знают имя, отчество обороненного охотником пистолета,

то надо сознаться, что я просто глупая девчонка."

"Вот это так, — сказал ей спутник,

всегда наивысшая чистота категорий пребывает в полном неведении окружающего.

И это, признаться, мне страшно нравится."

23-27 апреля 1931 года.

— 100

ПОБЕДА МЫШИНА

Мышину сказали:

— Эй, Мышин, вставай!

Мышин сказал:

— Не встану, — и продолжал лежать на полу.

Тогда к Мышину подошел Калугин и сказал:

— Если ты, Мышин, не встанешь, я тебя заставлю встать.

— Нет, — сказал Мышин, продолжая лежать на полу.

К Мышину подошла Селезнева и сказала:

— Вы, Мышин, вечно валяетесь на полу в коридоре и мешаете нам ходить взад и вперед.

— Мешал и буду мешать, — сказал Мышин.

— Ну, знаете, — сказал Коршунов, но его перебил Калугин и сказал: "Да чего тут долго разговаривать! Звоните в милицию."

Позвонили в милицию и вызвали милиционера.

Через полчаса пришел милиционер с дворником.

— Чего у вас тут? — спросил милиционер.

— Полюбуйтесь, — сказал Коршунов, но его перебил Калугин и сказал: " Вот. Этот гражданин все время лежит тут на полу и мешает нам ходить по коридору. Мы его и так и этак…"

Но тут Калугина перебила Селезнева и сказала:

— Мы его просили уйти, а он не уходит.

— Да, — сказал Коршунов.

Милиционер подошел к Мышину.

— Вы, гражданин, зачем тут лежите? — спросил милиционер.

— Отдыхаю, — сказал Мышин.

— Здесь, гражданин, отдыхать не годится, — сказал милиционер.

— Вы где, гражданин, живете?

— Тут, — сказал Мышин.

— Где ваша комната? — спросил милиционер.

— Он прописан в нашей квартире, а комнаты не имеет, — сказал

Калугин.

— Обождите, гражданин, — сказал милиционер, — я сейчас с ним говорю. Гражданин, где вы спите?

— Тут, — сказал Мышин.

— Позвольте, — сказал Коршунов, но его перебил Калугин и ска зал:

— Он даже кровати не имеет и валяется прямо на голом полу.

— Они давно на него жалуются, — сказал дворник.

— Совершенно невозможно ходить по коридору, — сказала Селез нева, — Я не могу вечно шагать через мужчину. А он нарочно ноги вытянет, да еще руки вытянет, да еще на спину ляжет и глядит. Я с работы усталая прихожу, мне отдых нужен.

— Присовокупляю, — сказал Коршунов, но его перебил Калугин и сказал:

— Он и ночью тут лежит. Об него в темноте все спотыкаются. Я через него одеяло свое разорвал.

Селезнева сказала:

— У него вечно из кармана какие-то гвозди вываливаются. Не возможно по коридору босой ходить, того и гляди ногу напорешь.

— Они давеча хотели его керосином поджечь, — сказал дворник.

— Мы его керосином облили, — сказал Коршунов, но его перебил

Калугин и сказал:

— Мы его только для страха керосином облили, а поджечь и не собирались.

— Да я бы и не позволила в своем присутствии живого человека сжечь, — сказала Селезнева.

— А почему этот гражданин в коридоре лежит? — спросил вдруг милиционер.

— Здрасте-пожалуйста! — сказал Коршунов, но Калугин его пере бил и сказал:

— А потому, что у него нет другой жилплощади: вот в этой ком нате я живу, в этой — вот она, в этой — вот он, а уж Мышин тут в коридоре живет.

— Это не годится, — сказал милиционер. — Надо, чтобы все на своей жилплощади лежали.

— А у него нет другой жилплощади, как в коридоре, — сказал

Калугин.

— Вот именно, — сказал Коршунов.

— Вот он вечно тут и лежит, — сказала Селезнева.

— Это не годится, — сказал милиционер и ушел вместе с дворни ком.

Коршунов подскочил к Мышину.

— Что? — закричал он. — Как вам это по вкусу пришлось?

— Подождите, — сказал Калугин. И, подойдя к Мышину, сказал:

— Слышал, чего говорил милиционер? Вставай с полу!

— Не встану, — сказал Мышин, продолжая лежать на полу.