Предпоследний день грусти - Елена Сазанович

– Извините. Я, кажется, не представился. Меня зовут Алик. Я – корреспондент журнала «Музыка». Вы читаете этот журнал?

Я улыбалась. И молча смотрела на него. И молча наслаждалась своим иллюзорным прошлым.

Он неестественно откашлялся. Хотя старался быть естественным.

– Вообще-то я не сотрудник журнала. Даже и не в штате, а, как бы, на договоре. Это, как бы, испытательный срок. И чтобы меня взяли в штат. Мне необходим. Очень необходим талантливый материал!

Я улыбалась. И молча смотрела на него. И молча наслаждалась своим иллюзорным прошлым.

– Что бы я хотел написать? – переспросил он меня. Хотя это меня нисколечки не интересовало. – Понимаете… Музыка остается. А ее создатели… Творцы… Уходят. Стареют. Хотим мы ли этого или не хотим.

Конечно, хотим, невольно подумала я про себя.

– Их имена… Нет, не забывают… Но часто забывают о них самих. Вот вы. Я вижу. Вы совсем одиноки.

Милый мой. Он меня еще смеет жалеть!

Он замолчал. И наступила типичная пауза.

Мне совршенно не хотелось заводить разговор. Мне хотелось улыбаться. И смотреть на него. И чтобы именно так проходили минуты. Годы. Столетия. Именно так. А не иначе. И никакого разнообразия. И никаких отвлечений. Только смотреть. На этого не совсем еще мужчину. И не совсем уже ребенка.

И я вновь, как тогда. В далекой юности. Почувствовала на своем лице дыхание вечности. На своем уже далеко не молодом лице. Мне так не хотелось говорить. Но я сказала.

– Хочешь, я сейчас угадаю. О чем ты сейчас думаешь?

Он посмотрел на меня с удивлением.

– Ты смотришь на меня и думаешь. По-моему, эта старая корга совсем выжила из ума. Чего она на меня уставилась и молчит? Ей хорошо. Она нажралась славы вдоволь. Да и теперь купается в ее лучах. Хотя зачем ей она уже нужна? И этой старушке безразлично, возьмут меня в штат или нет…

Алик слегка покраснел. Мне показалось не столько лицом. Но и всем телом. Покраснел так, что на его стильной индейской курте выступили красные пятна.

Мне нравилось, как он краснел. Мне нравилось его стеснение. Почти детское. Его робость. И я не могла им не любоваться.

– Продолжить чтение мыслей? – весело спросила я.

Но он не собирался поддерживать мое веселое настроение. Он как-то в один миг стал серьезен. И стар.

– Я к вам пришел не за этим.

И его мальчишечья колкость мне тоже пришлась по вкусу. Ох, как давно. Как давным-давно я не чувствовала себя женщиной. Как мне сегодня захотелось кокетливо хихикнуть невпопад. Забросить ногу за ногу. И поправить невзначай юбку на своем колене. И я с ужасом вдруг поняла, что влюблена. И я искала поддержки у своих полузабытых олимпийских приятелей. И я протягивала руки помощи к Афродите. И мне вновь захотелось валяться на раздавленном винограде. И дурачиться в морской пене. И играть в прятки с солнцем. И отдавать свое тело лунному свету. Где вы, мои сильные Боги. Мои красивые Боги. Придите мне на помощь. Спуститесь хоть один раз в жизни с Олимпа. И помогите мне. Подарите мне солнечный цвет вашей кожи. Подарите мне золото ваших кудрей. Подарите мне силу вашего тела. И его гармонию. И его ни с чем не сравнимую красоту. Подарите мне все это. Все остальное у меня есть. Афродита! Неужели ты! Когда-то так искренне покровительствующая мне! Соблазнявшая меня неустанно. Бросавшая меня в чертополох утех и услад. Хохотавшая вместе со мною над моею неверностью. Научившая меня наслаждаться. Неужели и ты отвернулась от меня? Почему ты сегодня не бросаешь мне белые сандалии. И белую короткую тунику. И где мой лук и стрелы! Неужели я уже не могу попасть в его сердце!

– Может быть, мы начнем? – робко спросил Алик.

– Что? – очнулась я. – Начнем? Что начнем? И о чем?

– Ну… Вы мне расскажите о своей жизни.

– Жизни… Молодой человек, – при этом обращении мой голос прозвучал неестественно. Как будто издалека. Я тоже чувствовала себя молодой. Хотела этого. Но это было неправдой.

– Молодой человек, – повторила я, пересиливая себя. – О своей жизни я рассказываю только себе. И то очень редко. Моя музыка не нуждается в моей жизни. Она выше этого. И разве это не так?.

– Так, – глухо повторил он. – Впрочем. Я так и думал. Я так и думал. Что потеряю это место. Вернее, не обрету его. Всего доброго.

Он резко встал. И подчеркнуто учтиво поклонился.

– Погодите, постойте, – я очень испугалась, что больше его не увижу. Что я, так долго ожидая его. Увидев его лишь на закате своей жизни. Увиудев так не вовремя. Но все равно дождавшись. Смогу вот так просто. Так легкомысленно его потреять. И мой разум доказывал мне. Убеждал. Что расставание – это единственный выход из всех выходов на свете. Но было уже поздно прислушиваться к настойчивому голосу моего разума. Сердце мое все равно перекричало. – Погодите! Постойте! Рассказывать… Поймите, специально, искусственно это невозможно сделать. Мы должны узнать друг друга. Вы должны увидеть, как я живу. Какие вещи окружают меня. И я должна чуть-чуть понять вас…

Он облегченно взохнул. Ох, как ему не терпелось попасть в штат этого дурацкого снобистского журнальчика. Ни одной страницы которого я так за жизнь и не прочитала.

Он открыто рассматривал меня. Словно решил начать с моей внешности. И я впервые почувствовала неловкость перед мужчиной. Его глазами я смотрела на свою старость. На свои морщины. На поблекшие глаза. На сутулые плечи.

– Так я приду завтра? – он широко улыбнулся. И его улыбка мне вдруг напомнила американскую, обаятельную, ничего не значащую и ничего не обещающую улыбку Мака. И дыхание мое остановилось И сердце пробивалось насквозь.

… Я не спала этой ночью. Я предпринимала всяческие попытки. Чтобы сгладить свой ужасный вид. Я долго сидела с наклеенным на лицо пластырем. Но бесполезно. Морщины не разгладились. И красные отпечатки от пластыря еще больше подчеркивали их глубину.

Я вытащила из комода старую косметичку. Доставшуюся от моей матери. Как давно я сюда не заглядывала. И какими чужеродными казались мне эти вещи. Лебяжий пух с розовой пудреницей. Коробочки от разноцветных кремов. Ряд помад пастельного цвета. Я забыла, как обращаться с этими вещами. И мои руки меня не слушались. Коробочки, баночки, флаконы. Все вываливалось из моих неловких рук. Пудра. Словно поземка. Осыпала мелкой россыпью пол. Я накладывала тени на свои сморщенные веки. Я настойчиво красила оставшиеся редкие ресницы. И брови. Усиленно обводила контур потрескавшихся губ. Осыпала мелкой розовой россыпью свое немолодое лицо. Вспотев от напряжения. Приложив массу трудов и усилий. Я наконец-то закончила эту процедуру. И посмотрела на себя в зеркало.

И вскрикнула. В полумраке комнаты мое лицо выглядело ужасным. Ведьма! Настоящая ведьма! Загримированный шут! Пиковая дама. Урод под косметикой. Клоун, не умеющий смеяться. И я бросилась в ванную комнату. И подставила лицо под резкую струю душа. Стирала с него все. И прозрачные. Младенчески чистые струйки воды окрашивались красно-сине-желтыми цветами. И стекали по моему лицу. И стекали по моему телу. И я зарыдала…

В постели я долго прислушивалась к биению своего сердца. И я услышала. Как в моем безжизненном, увядшем, стареющем теле. Бьется очень молодое красавица-сердце.

Я бы многое отдала в этот миг. Чтобы тело и сердце поменялись местами. Пусть на день. Пусть на час. Пусть на секунду. В которую он, мой единственный. Мой любимый. Мой парень из островка, на котором выжили только одни мы посреди хаоса и смерти, смог бы меня увидеть. И впервые за долги годы я пожалела. Что у меня нет детей. Возможно, они бы смогли продлить мою молодость. И впервые за долгие годы я пожалела. Что так непростительно и легкомысленно распрядилась своей внешностью. Хотя внешностью распоряжается только любовь. Я же во второй половине своей жизни лишила себя любви. И отвергла покровительство Афродиты. Хотя нет. Меня лишила любви и моей подруги Афродиты – музыка. И впервые за долгие годы я пожалела. Что отдалась музыке. И я ее возненавидела. Аккорды. Ноты. Нотные листы. Ля диез. Си бимоль. Стоккато. Сопрано. Форте. Пиано…. Виолончель. Виолончель…

Я вскочила. Подбежала к виолончели. И лихорадочно. В забытьи. Не соображая, что делаю. Стала стучать по ней кулаками. Повалила ее на пол. Рвала ее струны. Царапала ее корпус. Била ее ногами…

Очнувшись, я увидела ее. Разодранную. Раздетую. Избитую. Искалеченную. Струны – как руки бессильно свисают вдоль тела.

Очнувшись, я увидела своего мертвого друга. Своего верного спутника. Своего единственного соратника по жизни. Единственного, кто меня по-настоящему понимал. И в эту ночь я поняла. Что осталась совсем одна. Именно в эту ночь…

Утром он пришел, как обещал.

– Я бы хотел начать наше знакомство с вашего музыкального инструмента. С вашего верного спутника. С вашего друга. И соратника по жизни, – первое, что сказал он мне.

Я кивнула на угол комнаты.

И он увидел.

– Почему? – в его голосе прозвучал некрываемый страх.