Мощи святого Леопольда - Борис Вячеславович Конофальский

– Дом?

– Да, большой и красивый дом.

– Может, его лучше обыскать?

– Нет, ничего вы там не найдете ценного, хозяева вывезли все, когда пришел мор. Кроме архивов. Архивы большие, вывезти их не удалось. Архивы должны сгореть, знаете, что это?

– Бумаги.

– Бумаги. Бумаги, которых не должно быть. Пусть они сгорят. – Рыцарь молчал, ждал, пока банкир скажет главное. И тот сказал: – Двадцать гульденов еретиков, или двадцать шесть эгемских крон, или двадцать два цехина. Любое золото, какое пожелаете.

– Надеюсь, это не церковь. Такой же банк, как и ваш?

– Хуже, это дом Хаима, Хаимы безбожники. Жгите спокойно. Он в самом северном конце города, недалеко от северных ворот, рядом с их вместилищем безбожия, с синагогой. Синагога справа от дома, похожа не на храм, а на склад. На воротах дома роза. Розы прекрасной работы, вы их узнаете сразу. Это герб Хаимов. Вы не ошибетесь.

Кальяри замолчал, ожидая решения рыцаря.

– Сжечь банк ростовщиков-безбожников – дело богоугодное, – немного подумав, сказал рыцарь. – Я возьмусь за такое дело, – он помолчал и продолжил: – А не найдется ли у вас старой имперской марки? Если есть, то дайте мне ее как аванс. Такая марка пару раз спасала меня.

– Да пребудет с вами Господь! – обрадовался банкир. – А марку получите у моего писаря, и не как аванс, а как подарок. Пусть она принесет вам удачу.

Это была щедрость, банкир искал расположения рыцаря. Золото всегда нуждается в железе.

Собеседники раскланялись.

Когда Волков со своими людьми выехал из дома Ренальди и Кальяри, кавалер пребывал в приподнятом настроении, а у Ёгана за пазухой лежала большая и тяжелая, черная от старости имперская марка, отчеканенная еще в прошлом веке. Он поехал искать кузнеца, чтобы сделать то, что делал им умелый кузнец из деревни Рютте. Почему-то кавалеру казалось, что это может пригодиться в будущем деле.

Огромный котел, что купил Виченцо Пилески для выварки селитры, пришелся кстати. Его вывезли за ворота города, поставили у большого ручья, наполнили почти доверху водой и стали ее греть.

Всем этим руководил молодой монах Ипполит, более зрелый монах отец Семион выступал его помощником. Люди капитана Пруффа сначала не знали, что затеяли монахи, и шутили, но когда монахи предложили им снять всю одежду, кинуть ее в котел и поварить как следует, солдаты заупрямились. К тому времени на место приехал сам кавалер и все объяснил:

– Делайте, что велят монахи, то не блажь, а совет умного мужа, ученого! Коли хотите, чтобы язва вас миновала, поступайте как велено. Сказано варить одежду – варите, скажут монахи бриться наголо – брейтесь, мыться – мойтесь, на вас ни одной вши, ни одной гниды остаться не должно. А кто откажется, того вычеркну из похода, я не допущу, чтобы из-за одного все от язвы сгинули.

Теперь перечить никто не осмелился, солдаты раздевались догола, кидали одежду в огромный чан, сами же раздобыли где-то щелок, шли к ручью мыться.

А кавалер заказал у трактирщика свинины, пива, хлебов хороших. Все это приехало с ним. Кашевар Пруффа затеял огонь, стал варить бобы в солдатском котле, жарить мясо на углях. Бочка с пивом была огромной. На пять ведер. Солдаты видели все это, радовались. А Вшивый Карл, стоя у ручья голый, перемазанный щелоком и глиной, с пучком травы в руке, кричал громко:

– Господин рыцарь, никак завтра выходим, раз сегодня нам такое угощение готовите?

– Ты, Вшивый Карл, сделай так, чтобы все твои вши остались на берегу этого ручья, – отвечал кавалер, – а ты без них пошел, а когда нужно будет выходить – непременно узнаешь.

Солдаты посмеялись, а капитан Пруфф был серьезен, он подошел к Волкову и спросил тихо:

– Так что, завтра выходим?

– Да, – отвечал кавалер, – до зари будьте со всеми у «Трех висельников», погрузимся и пойдем, чтобы к рассвету оказаться у ворот.

– Виват! – капитан отсалютовал пивной кружкой.

– Виват! – отвечал ему рыцарь. – Пруфф, а почему вы не проварили свою одежду?

– Потому что нет у меня никаких вшей, – раздраженно отвечал капитан. Ему явно было не по вкусу, что кавалер ставит его, капитана, на одну доску с солдатней.

– Ну, тогда виват, – еще раз поднял свою кружку Волков.

На кровати лежали два сюрко в цветах лазури и серебра, в его цветах, Ёган съездил к художнику, забрал, пока Волков был за городом. И рядом, тут же на кровати, красовались болты с серебряными наконечниками и главная вещь – его штандарт. Это был небольшой штандарт, большой и не нужен, но удивительно красивый. Кавалер уселся на кровать, взял штандарт в руки, стал рассматривать герб. Пришла Брунхильда.

– Звали, господин? – спросила она без обычного вызова.

– Утром ухожу, – просто сказал Волков.

Он думал, что она опять начнет канючить, что-то просить, выторговывать, злиться и причитать. Но девушка ничего не сказала, стала снимать с себя платье и рубаху скинула, села рядом с ним на кровать голая, обворожительно красивая и, поглядев на его штандарт, произнесла:

– Красота какая, синенький цвет такой яркий, и белый тоже.

– Они называются лазурь и серебро.

– А у птички глаз какой алый! Страшная птица у вас.

– Глаз называется рубиновый.

– Рубиновый, – повторила девушка. – Как будто глядит на меня.

– Я оставил вам деньги, если не вернусь, через месяц пойдете в банк Ренальди и Кальяри. Вам с Агнес дадут по пять монет.

– Хорошо, – просто сказала красавица.

И больше ничего.

Ее поведение все больше удивляло кавалера.

Он смотрел на нее и не узнавал до тех пор, пока рука сама не потянулась к ее груди. Грудь была тяжелая и твердая, как камень, только теплый камень. Так он и держал ее грудь, словно взвешивал.

– Я заплатил за вашу комнату за месяц, и за конюшню заплатил, двух коней дорогих брать с собой не буду. Если не вернусь – продадите. Они пятьдесят талеров стоят.

Он замолчал, ожидая слов благодарности. Хильда смотрела на него и молчала, а потом скинула штандарт, что лежал на его коленях, на пол, обняла кавалера за шею, притянула и поцеловала в губы так, как никогда его еще не целовала. Нежно. И не выпускала долго.

Была уже ночь, трактир опустел, Волков сидел один, да еще трактирщик маялся за соседним столом, про себя проклинал постояльца. Проклинал, да не уходил, жадность не позволила бы ему лечь, пока постоялец пьет самое дорогое вино. А кавалер уже вторую бутылку пил. Сидел один и пил. Он не мог понять, почему девица так спокойно воспринимала его отъезд. Словно ей все равно,