Страж. Наемник - Кирилл Кривицкий

– Я не об этом, Каракис, глупое пророчество и изображения на тотемах меня не волнуют, меня волнует то, что маги, приходящие из внешних миров всегда приходят парами. Я вот думаю, куда второго занесло, и не второго ли она прирезала?

– А если и так, то что?

– Да ничего, раз мы не почувствовали прихода второго мага, будем считать, что его труп занесло в Темноземелье, все же демон-то темный. Но на всякий случай следует напрячь агентов в остальных школах магии, пусть проверят сильных аколитов, появившихся за последнюю неделю. Не хотелось бы иметь под боком неизвестную величину в виде большой магической проблемы.

– Тут ты прав, но если он даже еще живой попал в Темноземелье, то выбраться оттуда, нет ни единого шанса, вон, девчонка все еще без сознания, но аура при этом цела и невредима. Кстати, ты уж меня извини, Наран, но демона-то мы вряд ли проморгаем, внешность приметнейшая все-таки, засветится быстро.

– Ты прав. Ладно, теперь девочка подготовлена к встрече с Орденом Семьи и его адептами, следовательно, Орденские прайды ей больше не угрожают, а на чувстве вины можно потом придумать, как сыграть. – В поле зрения Мальоры показался архимаг Наран. Учитель засучил рукава балахона, и молодой маг рассмотрел в его руках странные нити, серого цвета с разноцветными вкраплениями, непонятно для чего предназначенные. – Отставим наши домыслы на потом, пора приступать к процедуре ограничения. – правая рука скрылась из виду, а когда появилась в ней был зажат Атам архимага, простой клинок белого металла, из того же материала простая рукоять без гарды и по всему лезвию змеились серебристые руны. Маг сделал продольный надрез на груди девушки, из него тут же показалась тонкая струйка крови.

– Что она будет чувствовать после этого? – деловито поинтересовался Каракис, склонившийся над телом с другой стороны и внимательно наблюдая за действиями коллеги.

– Немного ослабнет магически, да легкий дискомфорт почувствует, который быстро пропадет и ни единого следа на коже.

Архимаг говорил что-то еще, но побледневший при виде крови Мальора этого не слышал. С трудом подавляя рвоту, и немного отдышавшись, молодой маг отполз к стене, полежал немного, уставившись в потолок.

– "Почему я не могу перебороть эту слабость? Ведь до поступления в Храмовую школу магии ничего подобного не испытывал. Сколько не пытаюсь, не могу понять почему? Что со мной такое приключилось?"

Со стороны отдушины послышалось какое-то звяканье, напомнившее о недавно увиденной картине, Мальора, зажал себе рот, чтобы не застонать и на четвереньках пополз к выходу.

Выбравшись в лабораторию, молодой человек распластался на полу, возле закрывшегося прохода и бездумно закрыл глаза. Мага заставило вскочить с пола содрогание стен со звоном стекла на лабораторных столах. Оглядевшись по сторонам, Мальора увидел, что Щит тишины пропал, а значит можно выйти наружу.

Мальора доплелся до своей комнаты и, не раздеваясь, рухнул в кровать, не обращая внимания на царящий в комнате идеальный порядок и одинокую девичью фигурку спящую на стуле. Эбри уронила голову на руки, положив их на круглый подоконник, сладко посапывала.

Словно из ниоткуда раздавался холодный женский голос, пробирающий до дрожи, вливая грусть, тоску, печаль в израненную душу и описывая, что видит девушка. Ксения стояла над телом демона, павшим от ее руки, ужас узнавания сдавил сердце, разрывая душу. Боль терзала, заставляя плакать, а голос бил, каждым своим словом.

– Вокруг царила ночь, лаская взор сияньем звезд, звезд далеких и одновременно близких. Звезды озаряли все вокруг, и девичью фигурку, заснеженную землю.

– Черные зевы смерзшейся земли, казалось, улыбались лику вечной спутницы ночи. Сиянье звезд померкло от сиянья снега, начавшего полет свой вниз и убирая шрамы на лице земли. Снег шел, а "ты" стоишь, обхватив "себя" руками, над телом демона, которого любила,… любила больше жизни!

– Атам торчит в груди покрытой черной чешуей, крыло обрублено и тело бездыханно. Рога устремлены во тьму ночного неба, хвост обездвижен, любимый окровавлен. Застывшие глаза устремлены в глаза любимой, в них нет ни ненависти, ни осужденья, там лишь любовь и боль и тайна затухают.

– Ладони девушки в крови, от ран в груди исчадья тьмы и ада, которого сама же и убила. Слезы навернулись на "твои" глаза от осознанья – "ты" убила! Пусть демона, но "ты" его любила! Он воплощенье хаоса, он темный ангел, был! Демон, приносивший страх и боль, одним лишь появленьем! Демоном был "твой" любимый! Жнец смерти лютой, жнец ужаса и страха. Он хохотал врагам в лицо, рвал, проливая кровь чужую и свою, но принял смерть от рук "своей" "любимой"! Ведь "ты" его убила!

– Глотая горечь слез, ревешь от боли рвущей душу "ты"!… Того лишила жизни "ты", кого всегда любила, того, кто закрывал "тебя" собой и отвращал напасти. Обняв за тонкий стан, дарил покой и радость жизни, одним лишь нахожденьем рядом. Даря огонь любви, влек за собой в шторм чувств и неги рая! "Тебе" любовно улыбался, лаская душу, тело!

– Клинок в руке! Удар и костяной стилет пронзает плоть и дарит боль, но боль не избавленья! Клинок в груди, покрытой черной чешуей, как будто с укоризной смотрит на "тебя", чернеет рунами и залит алой кровью!

Ксения пыталась закрыть уши руками, но голос не отступал, она хотела выть, орать, но что-то не давало, удерживая на самом краю черной бездны, секунды шли, отпугивая глухое отчаяние.

Сердце сдавило, на краткий миг замерло в неверии, а затем понеслось вскачь, запело, когда когтистые лапы обхватили сзади, сжав в объятьях и подарив надежду. Ксения почувствовала горячее дыхание в волосах, а спиной твердую мужскую грудь.

Из-за туч, плавно и величаво выплыла луна, освещая заснеженное пространство серебристым загадочным светом. Объятья разжались, когтистая лапа, поймав луч лунного сиянья, набрала в ладонь серебряного света, затем убрала за спину, боящейся повернуться девушки. Чуть хриплый от возбуждения любимый голос продекламировал нараспев, выделяя каждый оборот интонацией и заставляя увидеть все волшебство стиха поэта:

Луна уже плывет медлительно и низко.Она задумалась, – так, прежде чем уснуть,В подушках утонув, мечтает одалиска,Задумчивой рукой свою лаская грудь.Ей сладко умирать и млеть от наслажденьяСредь облачных лавин, на мягкой их спине,И все глядеть, глядеть на белые виденья,Что, как цветы, встают в лазурной глубине.Когда ж из глаз ее слеза истомы празднойНа этот грустный шар падет росой алмазной,Отверженный поэт, бессонный друг ночей,Тот сгусток лунного мерцающего светаПодхватит на ладонь и спрячет в сердце где-тоПодальше от чужих, от солнечных лучей.

[Печали луны – Ш. Бодлер. Цветы зла]