Сосед будет сверху - Ксюша Левина

Что-то едва уловимо меняется на лице Дантеса.

— Ты в норме? Как-то странно выглядишь, что ли.

Он рассматривает меня, будто пытается понять, что со мной не так, а всего-то — вуаля! — нужно было спрятать соски. На самом же деле, хоть я и стараюсь выглядеть максимально безразличной, я почти таю, потому что Дантес почти обеспокоен. Ну или как минимум внимателен к моей персоне.

— Аг... угу, — бормочу я нечто непонятное, опускаю взгляд и выдыхаю на три счета. — Пустишь?

Черт, это становится сложнее, чем я думала.

Он отступает, молча закрывает за мной дверь и намеренно касается моей руки — сжимает запястье. По телу тут же пробегает волна удовольствия, будто я высокочувствительный прибор, настроенный на присутствие одного конкретного мужика. Таю, мать вашу, я как маслице таю! Но тут же пытаюсь отрезвить себя, потому что те самые «но» никуда не делись.

Он наиграется и забудет, а ты будешь страдать.

Я мчу на кухню, мысленно перебирая варианты завтрака, чтобы сделать это быстро и вкусно. Вспомнив про вафельницу, которую выбирала лично, я прикидываю, что можно сообразить, и остаюсь довольна готовой картинкой в голове.

Начинаю сильно суетиться, нервничаю и через пару минут замираю, осознав, что что-то тут не так: Офелия стоит в раковине и смотрит на меня. Хмуро и осуждающе. В ногах сидит Шурик, поглядывая на вафельницу, которую я только что достала из шкафа и поставила вместо собаки на пол. Яйца, которые собиралась помыть, лежат на столешнице. Ну как лежат — они медленно катятся к краю.

Я ничего с этим не делаю, сама не понимаю почему. А уже через пару секунд у Шурика и Офелии, кажется, начинается утренняя трапеза. Моя подруга с истеричным визгом выпрыгивает из раковины, едва не переломав от падения кости, и они с носорогом дружно и в две пасти уничтожают сырые яйца практически вместе со скорлупой.

— Нельзя! Фу! — орем мы с Дантесом наперебой, хватая собак за ошейники, но морды нас игнорируют.

— Твою мать! — вздыхает Дантес, а в его голосе слышится какая-то обреченность. — Шурик не особо переваривает сырые яйца.

— Не переваривает?

— Скоро поймешь. Точнее, почувствуешь, — он поворачивается к носорогу и тычет в него указательным пальцем: — Друг, прости, но сегодня ты спишь на балконе.

Шурик хрюкает в ответ, облизывается и вразвалочку прет на свое место. Моя лохматая подруга чешет за ним, и эти двое занимают одну лежанку, прижавшись друг к другу боками.

— Вау, — я невольно умиляюсь этой картине и еле сдерживаю себя, чтобы не сделать фотку. Отправила бы Робертовне, да только вот боюсь она не оценит.

Спрятав подальше смущение и молча вытерев пол, я достаю новую порцию яиц и приступаю к готовке. На «хозяина» не смотрю, сил нет. Точнее, силы воли.

Он слишком хорош, даже очарователен с этим своим утренним уютным видом. Стоит, опершись на кухонный остров, и с улыбкой наблюдает за моими действиями. Я ловлю его отражение во всех доступных поверхностях и могу поклясться, что он тоже пялится без остановки. Это все, блин, так подкупает, просто кошмар! У меня руки дрожат от желания снова коснуться его плеч, шеи, волос…

Я до безумия хочу поцелуев. Таких, как вчера, — безумных!

Но… нет. Напоминаю себе, что я тут работаю, а не отрабатываю, так что пошлым мыслям в голове не место.

— Я в душ, — потягиваясь, сообщает Дантес, будто мы с ним семейная парочка, и уходит в сторону ванной комнаты.

В груди тоскливо печет. Если бы это было возможно, я бы и правда сейчас готовила ему завтрак — просто завтрак для двоих. Не прекрасно ли это?

И тут же в голове всплывает тот злосчастный азиатский ужин, который предназначался вовсе не мне.

Дура! Ты такая дура! Хватит мечтать, задолбала!

Не к месту замечаю, что на кухне идеальная чистота. Видимо, кто-то последовал моему совету и прибрался, только я очень надеюсь, что это была не Иришка после пары минетов, а приходящая уборщица.

Черт, ну зачем опять эти мысли? Они меня убивают.

Все мои кухонные радости, начиная с ножей и заканчивая посудой, уже не кажутся такими приятными. Мне теперь до одури тоскливо, что это все не мое и я только «играю» с соседом в отношения, случайно перескакивая с рабочих на личные.

Зарывшись в собственной печали, я так увлекаюсь украшением вафель, подпеваю музыке, льющейся из колонок, что ничего вокруг не замечаю. А ситуация в один миг становится очень напряженной, когда к моей спине прижимается что-то горячее. Влажное. Недвусмысленно твердое.

— Дантес? — тяну я.

Он мурлычет вместо ответа, как умеет, и вдавливается телом сильнее. Он голый! Только, кажется, на бедрах висит полотенце, хотя я не удивлюсь, если там вообще ничего нет.

Пара ягод, которые я раскладывала на вафлях, падают обратно в тарелку. Мои коленки дрожат, грозясь подогнуться.

— Дан-тес, — бормочу я растерянно.

Его рот касается изгиба моей шеи. Он утыкается в меня носом, будто ныряет, а его губы порхают по моей коже, оставляя за собой мурашки. В груди болезненно сжимается сердце, а низ живота скручивает спазмами. И это даже не бабочки, это чертовы птеродактили копошатся там! Они же закладывают своим ором мне уши, потому что я больше ничего не слышу.

— Отвали, — я пытаюсь звучать твердо и уверенно.

— Тогда прекрати меня соблазнять, — бормочет Дантес. Да так, будто или пьян в ноль, или одержим мной настолько, что еле ворочает языком.

Не верю! Я этому мудаку ни на грамм не верю!

Я пытаюсь отпихнуть его, тараню задом, но его это, видимо, еще больше заводит. Он прижимается крепче, его руки скользят по моим бедрам. Гладят сначала внешнюю сторону, потом внутреннюю — всего в каком-то сантиметре от того места, где я уже очень хочу, чтобы он меня коснулся.

— Я и не пыталась! Тебя заводят очень странные вещи, извращенец, — рычу я на него, а он удовлетворенно смеется в ответ.

Его дыхание щекочет мою шею. Одна рука мудака тянется к резинке моих спортивных штанов, вторая ползет вверх, к лицу — очерчивает челюсть и заставляет запрокинуть голову на его плечо.

Твою-мать-твою-мать-твою-мать.

— Хватит! Не хочу! Прекрати!

Он заставляет меня повернуться, и наши губы встречаются. Черт!

Это почти невинно. Просто