Бесстрашная - Марина Ефиминюк

— То есть за мою честь ты не беспокоишься? — хмыкнула я, подавая родителю полотенце.

— Мы же говорим о Янке, — удивился папа, окончательно убеждая меня в мысли, что воспринимал крепкого широкоплечего парня не иначе как хрупкой девицей, страдающей тонкой душевной организацией.

— Меня зовут не Яна, а Ян, — попытался осторожно поправить бедняга.

— Знаю, — пожал плечами отец и присел к столу.

По традиции горячее варево по тарелкам разливал хозяин дома. Большим половником отец наполнил глубокую миску Яна. С нервозностью гость принял тарелку и поставил на стол. Мы уже принялись за еду, а он сидел точно замороженный, спрятав руки под стол.

— Почему не ешь? — проворчал отец, уважавший обильные угощения. — Не ешь горячее?

— Нет… — Страшно смущаясь, Ян схватился за ложку. — Просто… закусок очень много.

— Кстати, похлебку готовила Ката, — для чего-то признался отец, искоса глянув на парня. — Она у нас умеет готовить всего три блюда: похлебку, жареные кровяные колбаски и острое рагу.

— Неправда! Я умею готовить больше трех блюд, — возмутилась я и, загибая пальцы, принялась считать: — Похлебку из бобовой пасты — раз, жареные кровяные колбаски — два, острое рагу — три. Похлебку из бобовой…

— Приятного аппетита, — одарив меня выразительным взглядом, вымолвил отец и принялся причмокивать горячее варево.

— Приятного… — едва слышно пробормотал Ян и со странным видом, словно давным-давно отвык кушать в чьей-то компании, с трудом проглотил ложку похлебки. Казалось, у него в горле стоял комок.

— Совсем невкусно? — расстроилась я.

— Очень вкусно, — соврал он.

Улицей завладела ночь, и мы стали собираться ко сну. Когда я вошла в свою спальню и пристроила на ночном столике магическую лампу, то увидела, как в приглушенном свете на подушке что-то блеснуло. В пуховой купели лежали конфискованные тюремной охраной карманные часы. Невольно я улыбнулась и осторожно взяла заветную вещь в руки. Любовно погладила крышку, проверила, ходят ли стрелочки. Прижала к уху и послушала знакомое успокоительное тиканье. Кажется, мне стало легче дышать.

Забрать подарок отца у тюремного охранника был способен только очень ловкий вор. Не оставалось сомнений, что им являлся ночной посыльный. Мое сердце трепетало.

— Ката, глянь, — подозвал меня отец к окну. Пересыпав из бумажного кулька сушеные цветы ромашки в ящик аптекарского шкафа, я обтерла руки о полотенце и подошла. Оказалось, что Кривой переулок, еще поутру осажденный охотниками за сплетнями, опустел. — Что это значит? — покосился на меня родитель.

— Это значит, что я уже не самая главная новость города, — заключила я, получив подтверждение, что мой прогноз оправдался, и предположила: — Наверное, умер какой-нибудь вельможа.

Тут приоткрылась входная дверь. В тишине переливчато зазвенели колокольчики, по дощатому полу, раскрашенному солнечной мозаикой, потянуло сквозняком.

— Добро пожаловать! — позвала я, но посетитель так и не появился, как будто боялся войти в лавку.

Недоуменно переглянувшись с отцом, я вышла на крыльцо. На широких перилах лежала записка, от ветра прижатая камнем, а со двора, мелькая пятками, улепетывал соседский мальчишка, выступивший в роли почтальона.

Совершенно сбитая с толку, я развернула послание и прочла неровные печатные буквы, словно написанные левой рукой:

«ИДИ В МОЛЕЛЬНЮ»

Сердце пропустило удар. Я догадывалась, кто прислал мне послание.

Надо было вернуться домой, снять рабочий фартук, сменить домашнее платье и туфли на что-то приличное, но отчего-то я, словно сомнамбула, спустилась с крыльца и вышла со двора. Сначала мои шаги были неторопливые, потом ускорились, и когда Кривой переулок закончился, а впереди замаячила серая башня молельни с длинным шпилем, увенчанным святой спиралью, я уже бежала.

Ворвавшись в открытые двери наполненного тишиной и сквозняками святилища, я в нерешительности остановилась. В центре сферического зала сверху вниз на прихожан смотрели стоящие вкруг величественные статуи Святых Угодников. Под ногами изваяний лежали молельные коврики, а в углублениях, наполненных песком, клубились ароматические палочки, распространявшие в холодном воздухе сладковато-острый запах специй.

Не понимая, что именно должна искать в храме, я обошла изваяния святых. Гулкое пространство подхватывало звук нерешительных шагов и возвращало таинственным эхом. Вдруг хрупкую тишину нарушил зычный скрип открывшейся двери. Поддаваясь порыву, я резко развернулась и увидела, что кто-то открыл проход на лестницу, ведущую в звонницу, куда простых прихожан, как правило, не пускали. Воровато оглядевшись по сторонам — не нарвусь ли на грозного молельника, — я проникла на деревянную узкую лестницу со ступеньками, опасно прогибавшимися под ногами.

Открытую всем ветрам звонницу заливало оглушительно яркое солнце, но ледяные порывы ветра пробирали до костей. Внизу расстилалась паутина кривых хаотичных улочек, щерился частокол острых черепичных крыш с каминными трубами. Вдалеке виднелись Западные ворота — величественная арка, открывавшая въезд в соседний район Гнездича.

Бумажный сверток, запечатанный сургучом, был оставлен на широком каменном парапете. Внутри пряталась шкатулка с векселями на имя некоего сунима, выписанными Чеславом Конопкой и скрепленными его именной печатью. Дальше лежали черно-белые гравюры девиц с мертвыми, как у рыб, глазами.

Перебирая женские портреты с датой и непонятной аббревиатурой на изнанке, я наткнулась на гравюру миловидного юноши и вдруг узнала в нем хориста, спрыгнувшего с Горбатого моста пару лет назад. По поручению шефа я писала о нем колонку, а потому запомнила выразительное лицо с капризным пухлым ртом. Певец обладал чистейшим сопрано и идеальным слухом, ему пророчили большое будущее, а он вдруг наложил на себя руки.

Рванул сильный порыв ветра, в звоннице жалобно загудели колокола, и я словно очнулась от наваждения. Закрыла крышку ящика и огляделась по сторонам.

— Послушай, — позвала я ночного посыльного, — ты еще не ушел? Ты должен был остаться, чтобы проверить, забрала я шкатулку или нет.

В ответ закономерно донеслось молчание, но что-то подсказывало, мой защитник находился тут же. Незаметно, но внимательно наблюдал, как и много раз до того.

— Мы можем поговорить? Смотри, я завяжу глаза.

Дрожа от холода и волнения, ледяными руками я сняла рабочий фартук и, сложив, завязала себе глаза. Мир скрылся под толстым слоем парусины, и я совершенно потеряла ориентацию.