Личный дневник моей фиктивной жены - Виктория Стальная

выглядели…постаревшими, пожившими уже много лет в браке и уставшими. Всё-таки история с Вероникой многих тронула, подкосила и вывела из привычной колеи. На в похороны даже повар пришёл из нашего с Никой любимого «Пегаса». Правда мне на него указал Олег, так бы я и не заметил этого невзрачного мужчину средних лет в коричнево-чёрном пуховике, классических синих джинсах и бежевых рабочих ботинках на шнуровке. Но взгляд повара был куда красноречивее его внешнего облика: серо-карие большие глаза в обрамлении светлых ресниц с горечью смотрели вослед Веронике. Повар смахнул едва заметную слезу своей большой ухоженной рукой, обернулся на меня, слегка поклонился, как бы выражая поддержку. Я поблагодарил его в ответ, тоже поклонившись. И мы оба продолжили каждый свой путь, своё прощание с Никой.

Глава 18

Я медленно шёл позади всех и думал о своём. Я неустанно думал, кто и за что мог меня так наказывать. Едва взглядом я уловил, как рабочие в могилу Вероники вбивают крест, опускают гроб. И в этот момент кто-то обжигающе посмотрел на меня. Она. Какая-то женщина с огненно-рыжими волнистыми волосами, стройная, невысокого роста. Несмотря на то, что она была в солнцезащитных очках с большими, толстыми и тёмными стёклами, я почувствовал всем своим существом, как её взгляд меня испепеляет. Уж не она ли та самая мстительница…которая напала с теннисной ракеткой на Анжелу и её фитнес-тренера? Своими худенькими руками в длинных кожаных перчатках до локтя чёрного цвета с множеством маленьких чёрных пуговиц она бросила горсть земли в могилу Вероники, а затем набрав ещё земли в ладонь, стремглав бросилась в мою сторону, расталкивая всех перед собой. Я не успел ничего сообразить, как резкая боль пронзила всё моё тело. Она вонзила острую шпильку своего длиннющего сапога выше колена мне в ботинок, бросила в лицо землю с могилы и стала хлестать руками со всей присущей её хрупкому существу силой. Я почти не пытался увернуться от её нападок, так как от неожиданности впал в ступор. Все присутствующие оживлённо смотрели на нас. Я видел боковым зрением, как Олег сурово бежит в нашу сторону, нервно сжимая кулаки. Но Вишню опередил вовремя подоспевший Илларион Львович. Он с силой схватил рыжую сумасшедшую, оттащил её и начал орать:

— Маргарита Эдуардовна, что вы себе позволяете? Вы в своём уме? Устраиваете разборки на похоронах. Вы же не уличная девица?! Какого чёрта я вас спрашиваю?! — От злобного рыка майора Лёвушкина в тот момент, кажется, не только у меня похолодело внутри. А рыжая не унималась, пыталась вырваться из рук Иллариона, рыдала и ругалась на меня.

— Почему он на свободе? Я же вам сказала, это он убил Нику! Его место в тюрьме. Это он сейчас должен кормить рыб на дне реки, а не Вероника. Вы же обещали мне во всём разобраться! Вам было мало моих показаний?!

— Так вы и есть тот самый неприкосновенный свидетель? — Я вклинился в разговор и попытался быть максимально милым, дабы смягчить остроту обстановки.

Рыжая девица вырвалась из цепких рук Лёвушкина со словами «да не трону я его», нервно что-то поискала в глубоких широких карманах своего классического приталенного пальто с рукавами-фонариками до локтя, выудила из недр карманов трясущимися руками сигарету и закурила. Закурила и закашлялась. Я видел, как из-под очков у неё течёт тушь. Она плакала, шмыгала носом. И мне стало её жаль больше, чем самого себя. Тут я понял, что этой миниатюрной, пытающейся казаться храброй девушке, пришлось пережить. Ведь это она была свидетелем убийства моей Ники. Это она разделила с любимой страшную тайну. Это она теперь находится под программой по защите свидетелей.

— Вы же не курите. — Начал я непринужденно. Мне как-то было нужно её разговорить, установить с ней контакт. Но я не знал, как. Я сотни раз презентовал свои объекты инвесторам, подрядчикам, строительным комиссиям, покупателям и был уверен, что в этом деле стал профи, которому нет равных. Я никогда не сомневался, что уговорю, разговорю кого-угодно и продам что-угодно. Но свидетельница стала исключением. Рядом с ней я почувствовал себя никчёмным студентом, который только пытается устроиться на работу и не может и двух слов связать. Она ненавидела меня лютой ненавистью по неведомой мне причине, и это сквозило в её движениях, в обжигающем взгляде сквозь толстые тёмные стёкла солнцезащитных очков. Но всё же она ответила.

— С чего вы взяли, Алексей Корф?

«Алексей Корф» — так ко мне никто не обращался. И это тоже меня обескуражило. Я для всех уже давно был или Алексей Владимирович, или без отчества для самых близких. По фамилии ко мне обращались разве что в лихие годы. Это тогда мы любили, когда нас именовали гордо и по фамилиям, чтобы каждая собака знала, кто каким районом заправляет. Каждый подвал, ресторан, палатка на рынке знала, кто их крышует. Достаточно было произнести: «Баршай» или «Корф», и уже ни у кого не возникало вопросов. И я со сладкой горечью вспомнил те самые времена, наши золотые времена малиновых пиджаков. Я вспомнил, как мы с Баршаем первый раз братались, а перед тем у нас с ним было пять стрелок. Мы сидели за шикарно накрытым столом, ломившимся от яств и напитков, в дорогом и знаменитом тогда ресторане Москвы «Мираж» на Новом Арбате недалеко от не менее известного казино «Метелица» и чувствовали себя королями, особенно оглядевшись на бедные массы советского пролетариата. Я тогда ведь искренне полагал, что всё могу. И раз я выбился в люди, урвал себе и своей матери кусок хорошей и сытой жизни, значит, так каждый может, просто не все хотят. Я же не сразу стал тем самым «Корфом» с шикарными домами, машинами с личным водителем, золотым банковскими картами. Да, я не пахал на заводе, как миллионы советских граждан, но работал мозгами, использовал любую возможность, рисковал жизнью в прямом смысле, терял и падал, и снова вставал, начинал всё с нуля… Она снова закашлялась, и мне пришлось вернуться из воспоминаний в мою отвратительную реальность.

— Вы не умеете курить, это видно. Дайте сюда ненавистную сигарету, вам не идёт. Вон кашляете как! — И я выхватил у неё сигарету, затушил. О чём тут же пожалел…

— Знаешь, дорогой, я тебе не Ника! Это ей ты мог помыкать, как тебе заблагорассудится! И больше никогда не смей за меня решать, что я должна делать, а что нет!

— И давно мы перешли на ты?

— Давно, Алёша. С тех самых пор,