«Сокол-1» - Владимир Дмитриевич Лавриненков

Несмотря на трудный день, аппетит у всех плохой. У каждого одна мысль: где Дубковский, Блохин, Никитин? Живы ли?

Ужин подходил к концу. Рыкачев, Череватенко уже молча поднимаются с мест, и тут раздается скрип входной двери. Она открывается, и в ее проеме все видят здорового улыбающегося комиссара эскадрильи.

— Полгоры с плеч! — восклицает Череватенко, бросается к Дубковскому, начинает обнимать его.

— Откуда? — спрашивает Рыкачев.

— Пешком от Ак-Мечети.

— А где машина?

— Там осталась, целехонька, горючего нет.

— Значит, совершил экскурсию по крымской земле?

— Выходит, что так.

— Ну, молодец. Рад за тебя. Завтра заберем твой самолет, а теперь будем ждать Елохина с Никитиным.

— А что, и их до сих пор нет?

— В том-то все и дело, — снова помрачнев, ответил Рыкачев.

Наступил новый день и добавил переживаний: не пришла группа Демченко. Где она, что с ней стало — неизвестно.

Не пришла она ни на второй, ни на третий день.

17 октября отправились в Ак-Мечеть за самолетом Дубковского.

Заправили его горючим, Феодосий тут же взлетел. Кобельков с техником, механиком отправились полуторкой. Ехали мимо местного порта, остановились посмотреть. Как раз в это время в него вошел торпедный катер. Кобельков случайно глянул и обомлел: на палубе стояли Никитин и Блохин. Николай Яковлевич глазам своим не поверил, думал померещилось. Но нет, это они.

…Буря и ливень сделали свое дело — Елохин сбился с курса. Пока восстанавливал ориентировку — подошло к концу горючее. Пришлось искать, куда бы можно было приземлиться. Подвернулась песчаная коса. Шлепнувшись на нее, вылезли из кабин, куда ни погляди — море.

— Вот и стали мы робинзонами, — сказал далеко не веселым голосом Никитин. — Остановка только за Пятницей…

— Как бы вместо Пятницы сюда фрицы не пожаловали. Кто его знает, где мы сели, — ответил Елохин.

Было не до сна, всю ночь бодрствовали.

С рассветом отправились обследовать косу. Она оказалась довольно большим островом, заросшим чахлым кустарником.

Были в полной уверенности, что они одни. И вдруг из кустарника раздался выстрел и вслед за ним окрик: «Стой, кто идет?».

— Вот и Пятница объявился, — не удержался сострить Никитин и тут же громко отозвался: — Не стреляйте, мы свои!

Навстречу им с винтовками наперевес вышли четыре матроса, остановились в нескольких шагах:

— Кто вы?

— Летчики. Вот наш самолет.

— Вот это да — сама фортуна нам улыбается. Может, теперь перебросите к своим?

— Горючего нет.

— Жаль, — огорчились матросы. — Тогда будем вместе загорать…

Это был остров Джарылгач, южнее Скадовска. На нем уже побывали фашисты: привозили сюда на расстрел пленных.

Три дня два летчика и четыре матроса маялись на острове без воды и пищи, пока их случайно не заметили с нашего катера и не подобрали.

Елохин и Никитин были последними, кто прибыл в полк после перелета.

Группа Демченко пропала бесследно.

С заместителем командира Василием Вольцефером вылетели лейтенанты Скачков, Сапрыкин, Шевченко, Мягков. Они добрались до Крыма, но из-за нехватки горючего пришлось сесть на вынужденную. Вольцефер неудачно приземлился возле Евпатории, попал в госпиталь.

Шестаков предвидел, что при перелете неизбежно будут беды; и без этого малочисленный боевой коллектив еще более поредеет.

Но то, что он увидел в Севастополе, где в конце концов встретился с остатками полка, сразило его: перед ним предстала горстка осунувшихся, измученных летчиков, механиков, техников, инженеров и считанные, предельно изношенные, самолеты.

…Горькие спазмы начали душить командира. На глазах у него выступили слезы. Таким его видели впервые. До сих пор он был для всех воплощением воли и твердости, доходившей порой до жесткости. И никто не думал, что в жизни могут быть обстоятельства, от которых дрогнет и закаленное в боях сердце их командира.

Пока Шестаков справлялся со своим волнением, все стояли перед ним, опустив головы, мяли в руках шлемы, и было на душе такое чувство, будто они, оставшиеся в живых, виноваты в постигшей полк трагедии.

И только комиссар оставался внешне спокойным, уравновешенным. Твердым голосом он сказал:

— Мало нас осталось, но полк сохранен. Пополнимся — и снова в бой!

— Правильно, Николай Андреевич, — поддержал его Шестаков. — Помня о погибших, будем драться так, чтобы наше небо для фашистов стало пеклом. А сейчас — всем привести себя в порядок, почистить, поштопать, погладить обмундирование, помыться, подстричься. Возможно, нам будет устроен смотр. Нужно всем показать, что духом мы по-прежнему сильны.

Только вместо ожидаемого смотра пришел приказ сдать оставшиеся самолеты и через Керченский пролив отправиться в Закавказье.

Такой поворот дела Льва Львовича мало устраивал. Он был твердо намерен доукомплектовать полк техникой и личным составом и немедленно приступить к дальнейшим боевым действиям.

Однако высшему командованию было виднее, как поступить. И никто не должен был объяснять командиру, зачем со всех фронтов отправляются в далекие тылы различные части, в том числе и авиационные, мужественно выстоявшие в первые месяцы войны, прошедшие суровую школу самых ожесточенных боев, накопившие большой опыт борьбы с немецко-фашистскими захватчиками.

В Ставке Верховного Главнокомандования, в Генеральном штабе уже видели зарницы Московской битвы. Там уже накапливали силы для будущих ответных сокрушительных ударов по ненавистному врагу…

— Ну что ж, боевые друзья, готовьте самолеты к сдаче, — объявил Шестаков, и опять к его горлу подступил предательский комок. Трудно, очень трудно было расставаться со своими родными «ишачками». Сколько на них проведено схваток, сколько одержано побед! И вот теперь надо с ними прощаться. Все понимали: пришло время пересаживаться на новую технику, на старую уже надежды нет. Но ведь столько связано с ней!

Верховец, умевший как никто другой улавливать общее настроение, сказал:

— Будь моя воля, я бы законсервировал несколько И-16, чтобы после войны установить их на пьедесталы и первый такой памятник соорудить в Одессе.

— Это было бы святое место для всех защитников неба Одессы, — поддержал его Дубковский.

Под руководством Кобелькова техники и механики привели своих «ишачков» в порядок, как могли, подлатали их. Собрали они и истребители Шестакова, Верховца.

И вот наступила минута прощания.

Командир и комиссар подошли к своим видавшим виды «ястребкам», украшенным алыми победными звездочками, погладили их борта, вышли на середину стоянки.

— Сегодня мы прощаемся с нашими боевыми самолетами — верными, крылатыми друзьями, — срывающимся от волнения голосом сказал Лев Львович. — Слава им, защищавшим одесское небо!

Шестаков и Верховец разрядили свои пистолеты, им эхом вторил весь полк.

Салют вам, славные, героические «ястребки»! Вы навсегда останетесь в сердцах тех, кого поднимали в бой ваши честные крылья!..

Машины под расписку принял представитель службы тыла Черноморского флота. Он прошелся по всей стоянке и в конце ее увидел два нигде не учтенные УТИ-4.

— А эти откуда?