Прогулка под деревьями - Филипп Жакоте

Впрочем, занавес опускается быстро, слишком быстро — какими бы изящными ни были поклоны балерин, как бы жарко ни аплодировали зрители. И, чувствуя себя еще более сгорбившимся и продрогшим, оказываешься на улице, в непроглядной темноте.

(Можно было бы пойти за этим стариком, который привык проводить подобным образом вечера; увидеть, как он возвращается домой; более или менее детально описать его жилище, где даже в самые жаркие дни гуляет ледяной сквозняк безысходного одиночества; рассказать, как он пытается защититься от уныния, болезней, невзгод, к каким ловким или наивным ухищрениям для этого прибегает; как упорно держит свою хрупкую круговую оборону, с какой трогательной терпеливостью отражает натиск подступающей стужи, зная наверное, что рано или поздно обречен уступить. Все это я могу, мог бы выразить в словах — хотя бы для того, чтобы восславить человеческую доблесть или, наоборот: чтобы разоблачить жестокого, чудовищного врага, у которого так много имен и вместе с тем нет точного имени. Но я предпочитаю оставаться незаметным слугой, по-прежнему развешивающим на ветвях деревьев фонари из белой и розовой бумаги, — как если бы в нашем изгнившем мире даже сегодня можно было устроить еще один праздник: пусть это и будет лишь праздник мертвецов.)

Можно ли более ясно увидеть то, чего не смогли как следует рассмотреть эти добродушные соглядатаи, одержимые своей унылой мечтой? Что для этого нужно? Более пристальный или более беспечный взгляд? Изобретательность или безыскусность? Да нет же, тут дело совсем в другом: в душевной чистоте.

Пышные, развернувшие свои лепестки, легкие: такими иногда бывают облака (а облако не что иное, как нераспакованный дождь, тючок, который еще несут в руке). Облака, застрявшие в листве, но не растрепавшиеся, сохранившие свой нарядный вид.

Нет, все-таки эти пионы похожи не столько на облака, сколько на расправленные женские платья, и они прячутся, скрываются от нас — в ином мире, едва ли имеющем отношение к нашему.

Это первый цветок, который я помню. В саду, обнесенном высокими стенами, возле которых росли подстриженные кусты самшита, — еще смутно мною различаемом в этой немыслимой дали — тяжелый, мокрый, он прикоснулся к моему детскому колену, словно чья-то щека.

Эти наряды быстро сминаются, быстро желтеют, лиловеют — как старые любовные письма из романа в духе «Вертера».

Какая-то безнадежная страсть, слабое рдение, просвечивающее сквозь тростниковую занавеску — из тех, что обычно вешают в начале лета, при появлении первых мух.

(Как принято говорить, «все это, конечно, мило и прекрасно, но что с того?».)

Они недолго будут украшать этот уголок сада.

Зачем вообще существуют цветы?

Они раскрываются, разворачиваются — то, чего мы ждем от времени, от своих мыслей, от своей жизни.

Бессмысленное, неприметное украшение.

Склонимся перед этими благодатными растениями.

Живое украшение: непрочность и хрупкость, ставшие драгоценным убором.

И еще одно необычное свойство — то, как они тяжелы, как они гнутся, словно изнемогая под бременем своего цвета.

Всего лишь несколько капель дождя — и начнется распад, осыпание, гибель.

Сколько бы я ни старался, восхваляя эти цветы, они лишь сильнее замыкаются в своем неприступном мире. Не то чтобы они были пугливыми, или насмешливыми, или жеманными, вовсе нет! Просто им не нравится, когда кто-то говорит от их имени. Когда их осыпают похвалами или с чем бы то ни было сравнивают, вместо того чтобы просто на них указывать.

Впрочем, писать, что им не нравится или нравится то-то и то-то, — уже брать на себя лишнее. Они живут одновременно и в своем мире, и в нашем: вот почему они так недостижимы и так неотвязны. Словно дверь, таинственным образом и приоткрытая, и запертая на засов.

И все же, если уж нельзя обойтись без иносказаний, наиболее точным подобием любого такого цветка выглядит именно утренняя заря, бело-розовое свечение вокруг пятна золотой пыльцы, вокруг мерцающего солнечного золота, — как будто этим цветам поручено хранить память о рассвете, неустанно доказывать, что он существует, обновлять его смысл.

Что-то — и тут дело не только в детских воспоминаниях — связывает их с дождем. И еще: со сводом или аркой из листьев. Между всем этим есть несомненное родство — может быть, благодаря облакам?

Пока не начался дождь, я спешу повидаться с пионами.

Они будут жить недолго.

Они все ближе, пусть и не в реальности этого мартовского дня, а только в мечтах; они идут перед нами, они распахивают лиственные двери, отодвигают еле различимые преграды. Мы последуем за ними, пойдем под зелеными аркадами… а потом обернемся и, быть может, увидим, что больше не отбрасываем тени, что наши шаги уже не оставляют следов на размокшей земле.

Воды Совы, воды Леза

Свет здесь такой же твердый, резкий, яркий, как скалы. Впрочем, на скалы кое-где наброшены куски бархата, а в иных местах — потертая ветошь или свалявшееся сукно. Большая гора превратилась в стадо, в загон для овец. Здесь все нераздельно, все связано воедино, как в первый день творения. Вот почему в этом бескрайнем пространстве чувствуешь себя словно внутри дома, который гостеприимно впускает под свой кров, но не замыкает в четырех стенах.

Именно здесь сегодня утром родился дневной свет.

Здесь нет места сомнениям. Все устойчиво, все неколебимо и ясно. Все тихо и спокойно.

Конечно, это всего лишь одно из многих мгновений дня, месяца, одно из мгновений нашей жизни, и в это ничтожно малое мгновение мы, тоже ничтожно малые, прилеплены к чему-то, что, возможно, представляет собой только горстку теплых углей и праха, затерянную в бесконечных сочленениях черных бездн, — но все же это место и это мгновение нам не снятся; больше того: в узах, которые нас с ними соединяют, есть нечто, чего мы не можем измерить, взвесить, оценить.

Все связано воедино, скреплено каменными узлами. Как было всегда, от начала времен. На этот яркий свет можно опереться, можно прислониться к нему спиной. Это единственная неприступная крепость, которую я когда-либо видел.

Впрочем, мы поднялись не так уж и высоко. На этих пыльных и каменистых склонах еще растут отцветшие плодовые деревья; еще видны тропки, почти тут же пропадающие среди кустов жесткого самшита. Крестьянин, поселившийся на этой высоте, наверно, повернулся бы к нам спиной, если бы нас заметил (вокруг своего хутора, желая его защитить или попросту заглушить чувство одиночества, он расставил тотемные фигурки, сделанные из старых коряг и ржавого железа). Видно, и здесь что-то происходит, что-то меняется и движется; время, вопреки наружному впечатлению, и здесь не перестало течь. Вон там, например, бежит вверх, к гребню горы, тень облака, также напоминающая очертаниями гору. Но все-таки: ничто не шелохнется, не дрогнет; и, кажется, ничто не подвержено распаду.

Мы стоим на каком-то бастионе — после подписания мирного договора или заключения временного перемирия.

Всякий, кто сомневается в существовании Вселенной, кто сомневается в собственном существовании, здесь исцелится от своих сомнений: они уже не что иное, как болезнь, душевная слабость, трусость. Эта ярко освещенная терраса, где между плитами, почти полностью их застилая, пробивается соломенного цвета трава, столь же реальна, как острая телесная боль.

А вот и Сова, струящая свои воды, совсем иссякшие в последние несколько лет. Рождаясь в этих горах, она спускается отсюда вниз по желтым каменным уступам, сплошь и рядом изрытым, изъеденным, — так в старом и обветшалом доме бывают стерты лестничные ступени. Но сами воды кажутся на редкость быстрыми и светлыми — как будто они возникли прямо сейчас. Почти на всем протяжении нашего пути этот блеск или вовсе скрывают, или притупляют, дробя, зеленые решетчатые перегородки, сияющие лиственные стены. У первого же поворота, где речка наконец выходит из-за деревьев, мы невольно застываем на месте. Опускаемся на колени, пробуем воду рукой, а кто-то даже пьет из горсти. Камень, по которому она скользит, окрашен лучами солнца в желтый цвет и нежен, как ладонь, сорвавшая эту водяную гроздь.

Пока это лишь горный ручей, не более. Быстрая прозрачная вода, которая позже, замедлив течение и широко разлившись, станет опаловой чашей у подножия скал.

На этом берегу мне вспоминаются слова Гесиода, сказанные двадцать восемь столетий назад: «Прежде чем в воду струистую рек, непрерывно текущих, / Ступишь ногой, помолись, поглядев на прекрасные струи, / И многомилою, светлой водою умой себе руки…»[18]