Правда о «золотом веке» Екатерины - Андрей Буровский

Скажем сразу — Ушаков не смог открыть абсолютно никаких признаков преступной деятельности ни Черкасского, ни Потёмкина. Но пока Ушаков искал — князь Черкасский уже во всем сознался! Дальше — по известному стереотипу — смертная казнь, смягченная императрицей, и вместо эшафота — ссылка в Сибирь.

А главная пикантность тут в чем… В 1739 году Милашевич попался по другому делу, приговорен был к смертной казни и сознался, что оклеветал Черкасского. Мол, Черкасский и правда отправил его в Голштинию, к герцогу Петру, но вовсе не с подметным письмом, а чтобы удалить его самого из Смоленска, потому что оба они ухаживали за некой девицей Корсак, и Черкасский ревновал. Милашевич приехал в Киль, но герцога там не застал, а денег у него было немного, и он не мог вернуться; ну и отправился куда поближе — в Гамбург с вымышленным доносом. Естественно, не было никакого желания смоленской шляхты помогать совершенно чуждому ей Лещинскому. Не было и переговоров Елизаветы с Понятовским… Всё это полет фантазии Милашевича, и ничего больше.

Но князь Черкасский уже осужден и отправлен в Сибирь.

А в домах смоленской шляхты производятся обыски, и ссылкой в Сибирь наказываются все, у кого находят книгу на польском языке или записи, сделанные всё на том же разнесчастном польском. Сколько смоленских дворян пошли по этапу в Сибирь, я не могу точно сказать.

АРТЕМИЙ ВОЛЫНСКИЙ

Еще более яркая история: судьба Артемия Петровича Волынского! Потому что Волынский входил в число самых приближенных к Анне вельмож.

Вообще–то уже давно культивируется мнение, что погиб Артемий Петрович из–за того, что чересчур уж хотел реформировать государство Российское.

«Стремился ограничить влияние иностранцев. Вокруг В. с нач. 30–х годов сложился кружок, состоящий из представителей знатных, но обедневших фамилий. На вечерах у В. обсуждались проекты гос. переустройства. В. написаны «рассуждения»: «О гражданстве», «Каким образом суд и милость творить надобно», «Генеральный проект о поправлении внутренних государственных дел» и другие… В. неодобрительно отзывался об императрице и Э. Бироне»

Даже со строк этой краткой и формальной справки предстает патриот, изо всех сил стремившийся отодвинуть иноземцев от трона. Человек, пострадавший от происков всесильных временщиков, облепивших трон и уничтоживших чужака.

Еще лучше о бедняжке Волынском у Н.Н. Дубова:

«Человек это был дарований обширных и на досуге сочинял от себя прожекты о поправлении государственных дел, с разбором об управлении и сословиях, об экономии и прочем. Эти свои прожекты он обсуждал с конфидентами, а потом преподнес на высочайшее рассмотрение самой императрице…

— После этого, — сказал Сен–Жермен, — ей ничего не оставалось, как отрубить ему голову.

— Помилуйте! Значит, вы знали эту историю? Волынскому и конфидентам действительно отрубили голову.

— Нет, не знал. Просто это закономерное окончание всех историй такого рода.

— Но почему же, господин граф? Ведь тут преследовался не личный интерес, а государственная польза, благо отечества!

— Благо отечества выглядит совершенно по–разному, когда на него смотрят снизу и когда смотрят сверху… Правитель владеет державой и управляет ею при помощи слуг, которым он хорошо платит за преданность и повиновение… И вдруг кто–то осмеливается критиковать непогрешимое и предлагать реформы. Из этого следует, что у правителя не хватило ума увидеть недостатки и исправить их, а его слуги — подлые лгуны. Если так, глупого правителя надо заменить умным реформатором, разогнать подлых слуг и набрать новых, честных… Конец подобных реформаторов предрешен. У правителей нет другого способа доказать, что они умнее, им остается только уничтожать тех, кто осмеливается давать непрошеные советы»

Итак, мудрый реформатор, наивно пытавшийся добиться мудрых, полезных, но не вовремя предложенных реформ.

У Пикуля с его патологической ксенофобией сильнее другая мысль — о погублении Волынского иностранцами. Иностранцы, правда, не евреи, приходится не клеймить сионистов, как в писаниях о более поздних временах; но ведь и немцы, знаете ли, не сахар! Ходют тут и воображают, что шибко грамотные! Шляпы тут понацепили, Остерманы всякие! 50% описаний у Пикуля — это сцены жестокости, пыток, казней, смакование отвратительных деталей. 50% — описание того, как гады иностранцы «грабют» матушку–Русь.

Волынский же у него беседует с Анной Ивановной, уличая её в разных безобразиях и непреклонно стоя против потока монаршей ярости.

«— Гляди на Неву! — возгласила она в ярости.

А там, снегами заметена, чернея фасами, стыла на кровавом небосклоне крепость Петропавловская.

— Видишь, миленькой? — засмеялась Анна.

— Вижу.

— И не страшно тебе?

— Нет.

— Ого! Может, и не знаешь, что это такое? Ответ Волынского был совсем неожиданным.

— Это родовая усыпальница дома Романовых»

Для B.C. Пикуля прах Волынского с его подельщиками — однозначно, без малейшей светотени,

«…прах российских патриотов»

И уж, конечно, ни слова о том, что Волынский прославился таким стяжательством, что Левенвольд советовал Остерману отправить Волынского в Сибирь: иначе он «разворует всю Россию»… В устах временщика Левенвольда это суждение особенно впечатляет.

Несравненно более реалистично описан Волынский у Лажечникова [42. С. 42—48], но и там отсутствуют многие пикантные детали его карьеры, а главная причина падения Волынского объясняется все же происками Бирона и желанием Волынского расправиться с этими гадкими приблудными стяжателями–немцами.

Но пора обратиться и к фактам.

Волынские известны, по крайней мере, со Смутного времени. Артемий же Петрович, появившись на свет в год прихода Петра к власти, в 1689 году, выдвинулся в последние годы его правления. В 1719—1724 годах он губернатор в Астрахани и сыграл выдающуюся роль в организации Персидского похода 1722— 1723 годов.

Бесспорно, администратор он выдающийся, тут слов нет. Но в большинстве биографий этого замечательного человека как–то не упоминается, что ещё он прославился фантастическим казнокрадством. Таким фантастическим, что даже видавшие виды восточные люди, татарские беки и мурзы и персидские купцы огорчались и, поскольку Волынский был им симпатичен, старались предостеречь, мол, будешь так себя вести, начнут тебя обижать… Не якши будет, секим–башка делать будут…

Но Артемий Волынский, поддерживая с восточными людьми самые лучезарные отношения, продолжал воровать в таких же фантастических масштабах. И в 1724 году царь Петр I отстранил Артемия Петровича от губернаторства, и… собственноручно его высек. Следствие продолжалось, следствию было чем заниматься, и похоже, что Артемию Волынскому угрожала уже не порка, а смертная казнь, но после смерти Петра влиятельные покровители Волынского — например, Меншиков — сумели прекратить расследование его дел.

Тут я хотел бы обратить внимание на два обстоятельства. Первое — Меншиков никогда не старался задаром. Если помогал Артемию Волынскому — то не за «спасибо», это совершенно точно.

Второе. Артемий Волынский, может быть, и «птенец гнезда Петрова», но смерть Петра избавила его от многих неприятностей, и очень может статься, что от казни. От смерти Петра он явно выиграл.

В 1725—1730 годах Волынский — казанский губернатор. Иногда уточняют, мол, был он казанским губернатором пять лет «с небольшими перерывами». Но вот чем вызваны «перерывы», обычно тоже не уточняется. А вызваны они такой прискорбной вещью, как аресты Волынского — все за то же неискоренимое воровство. В конечном счете «радетеля за Россию» от должности отстранили, но от серьезных последствий ему опять удалось уберечься и тем же способом — взятками, поклонами влиятельным покровителям, «чистосердечным признанием».

Между прочим, больше всех помог ему Эрнст Бирон. Когда Анна Ивановна пришла к власти, Волынский находился ещё под следствием и уж, конечно, хорошо помнил времена, когда помог ему другой временщик — Меншиков. Кстати говоря, Бирон очень многим выгодно отличался от Меншикова — и тем, что был вполне грамотен по–русски и по–немецки, да и латынь плохо, но знал. И тем, что понравившимся ему людям он иногда помогал вполне даром, — вот за светлейшим князем таких озарений не водилось…

На каких условиях Бирон помог подняться Волынскому и сделал его членом Кабинета (с 1733 г.), мы не знаем. Вот что известно совершенно точно, так это что Волынский был к Эрнсту Иоганну очень почтителен, дарил ему лошадей, и Бирон всегда одобрял эти подарки. Известно, что Волынский не раз в доме Бирона напивался до полного безобразия и в таком виде плясал и пел матерные частушки, всячески потешая временщика. А на должности обер–егермейстера двора, ведающего царскими охотами, он организует известную уже читателю «охоту» Анны Ивановны — пальбу чуть ли не в упор по пробегающим мимо животным. Одновременно Артемий Петрович проявляет ну просто трогательное внимание к тому, чтобы выписать из–за границы как можно больше породистых лошадей, а в самой Российской империи завести конные заводы. При этом, как вы понимаете, он руководствуется вовсе не желанием выслужиться перед Бироном, а исключительно интересами развития в России коневодства.