Когда труба зовет - Олег Константинович Селянкин

продуктами, но только под вечер и у нового минного поля. Те тральщики ходили по реке шеренгой и каждый из них на толстом тросе вел баржу. Все траление выглядело очень просто, почти примитивно и в то же время непонятно. Хотелось спросить, почему они так ходят, ходят и ничего больше не делают? И что за баржи у тральщиков на длинных буксирах? Но как спросишь, если лица у всех моряков сразу стали словно каменными? Так и промолчала Анна Павловна, а между собой моряки почти не говорили о работе тральщиков. Только мичман заметил:　

— Траление в разгаре. Придется швартоваться к берегу.　

Опять встали у яра, и опять дети сошли на землю. Но теперь они не играли, а смотрели на тральщики. У них на глазах и взорвали первую мину. Все шло обычно — и вдруг около одной баржи взвился столб воды, застыл на мгновение и рассыпался мириадами брызг. Столб еще стоял, когда Волга и берега ее вздрогнули от мощного удара. Невольно подумалось: «А если бы под катером?» Ведь баржа, большая железная баржа раскололась как игрушечная!　

Катера-тральщики подошли к берегу. Мичмана вызвали к их командиру. Пробыл Никитенко там минут двадцать, а вернувшись, сказал одно:　

— Чурку нам дадут.　

Тральщики дали не только чурку, но и продовольствие.　

— Теперь нам еды хоть до Астрахани хватит, — заявил Карпов.　

Вот и выходит, что дети — прежде всего…　

До Астрахани далеко, а Петропавловка уже видна. Катер быстро идет по извилистой протоке к домикам, толпящимся на берегу. Что-то ждет там? Как встретят непрошенных пришельцев? Да и встретят ли?　

Все эти вопросы так волновали Анну Павловну, что она опомнилась лишь тогда, когда ребята уже разместились в комнате бывшей школы. Новые знакомые стелили им постели, готовили обед. Чем же заняться ей, Анне Павловне? Вроде бы и все сделано, а на душе какой-то　неприятный осадок, будто забыла что-то важное-важное… Но что? И вдруг глаза остановились на Жоре. Он сидел в углу и хмуро смотрел в окно. На нем полосатая тельняшка — подарок Петухова.　

Анна Павловна торопливо накинула на голову шелковую косынку и, бросив удивленной Нине: «Я на минутку», — выскочила на улицу.　

По улице поселка она бежала так, словно боялась, что не застанет катера и потеряет самое важное, без чего и жизнь не мила. Но катер стоял на прежнем месте. Анна Павловна поднялась по трапу на палубу и спросила Загитуллина:　

— Командир здесь?　

— В кубрике.　

Мичман спал в знакомом кубрике, спал на том самом рундуке, где еще вчера спали она и ребята. Голова его лежала рядом с подушкой, но он спал, как это может только человек, очень утомившийся и выполнивший свой долг. Анна Павловна осторожно присела рядом с ним с минуту молча разглядывала его, потом прошептала, положив руку на грудь мичмана:　

— Товарищ мичман… Андрюша…　

— А это хорошо, что ты пришла, — сказал из рубки Загитуллин. — Он тебе письмо написал, велел отнести, да Карпов уснул. Теперь его будить не буду… Письмо на Боевых листках лежит…　

Анна Павловна взяла маленький листочек бумаги, сложенный треугольником. Развернула его. Там только и было написано: «Добрый день, Анна Павловна! Хотел идти к вам, чтобы проститься, но сон с ног валит. Извините за ту невольную грубость и, если больше не сердитесь, черкните по адресу: п/почта, 204, мичману Никитенко Андрею Петровичу».　

ТОВАРИЩ КОМИССАР

1.

Все было точно так, как и всегда: и темная ночь, спрятавшая переправу от вражеских самолетов, и матросы, и солдаты, грузившие на катера ящики со снарядами, минами и патронами. Даже командиры связи и различные порученцы точно так, как и вчера, спешили куда-то, задавали самые нелепые и ненужные сейчас вопросы, вроде:

— Получена махорка для личного состава?

Неужели обо всем этом нельзя спросить завтра, когда дивизион вернется на базу? Разве легче будет катерам прорываться в Сталинград, если этот старший лейтенант именно сейчас запишет в своем блокноте, что из-за нехватки людей катера идут в бой с неполным личным составом?

Давайте поговорим обо всем этом завтра. Сейчас, когда до боя считанные минуты, честное слово, у всех воюющих другие заботы.

Еще вчера командир дивизиона катеров-тральщиков капитан третьего ранга Первушин более или менее спокойно отвечал на все вопросы, а сегодня не может. Все обычно — и в то же время нет чего-то. Будто частицы тебя самого нет.

Сегодня Первушина все злит. Поэтому он хмурится, на вопросы отвечает односложно и нетерпеливо поглядывая на ручные часы, подарок наркома за Финскую кампанию.

Первушин высок, широк в плечах. Он не в шинели, как другие командиры, а в полушубке с поднятым воротником, отчего кажется выше и сильнее всех. Невольно думается, что он даже имеет право на эти лаконичные ответы. И командиры связи и порученцы стараются побыстрее отойти от него.

Наконец оборвалась цепочка людей с ящиками на спине, и на мостки взбежал молоденький лейтенант, козырнул и отрапортовал:

— Погрузка закончена, товарищ комдив!

— Окончена, говоришь, — сказал Первушин и посмотрел по сторонам, словно хотел убедиться, так ли это.

Ночь была темная, без единой звездочки, и командир дивизиона мог видеть лишь людей, стоящих около него, но этот взгляд по сторонам — привычка; в эти секунды командир дивизиона мысленно проверяет, все ли необходимые приказания отданы, все ли сделано, без чего потом, в бою, взвоешь.

И вдруг глаза задержались на старшем политруке. Он появился здесь минут… Командир дивизиона взглянул на часы и отметил, что сегодня от боевого задания погрузка украла только двадцать минут. А старший политрук пришел, когда она только началась. Значит, он здесь минут восемнадцать или пятнадцать. Вспомнился и разговор с ним.

— Разрешите обратиться? — сказал старший политрук.

— Позднее, — ответил он и пояснил: — Занят.

С тех пор и ждет старший политрук. «Видать, дисциплинированный, привык с начальством не спорить», — подумал Первушин с неприязнью. Кроме того, ему стыдно за свою забывчивость, и он сказал, не скрывая раздражения:

— Слушаю вас, товарищ старший политрук.

— Я прибыл…

— Вижу.

Показалось или действительно усмехнулся старший политрук? Однако продолжал он по-прежнему спокойно:

— …на должность вашего заместителя по политической части.

Утром умер от ран Павел, а сейчас уже на его место явился этот!

Раздражение и обида за Павла поднимаются, сжимают горло, и командир дивизиона, с трудом сдерживая себя, говорит сухо:

— Считайте, что вступили в должность… Сейчас идем в бой, разговоры придется отложить. — И тут не смог сдержать досады. — Быстро же