Руби - Вирджиния Эндрюс

– Не смей подходить ближе, – резко заявила бабушка. – Мы только что пообедали, а такая вонь вывернет наши желудки наизнанку.

– Эх, женщина, – протянул он, но все же остановился в нескольких шагах от галереи. Он снял шляпу и держал ее в руках. Рыболовные крючки свисали с ее полей. – Я пришел за милосердием.

– Милосердием? Милосердием к кому? – спросила бабушка.

– Ко мне, – ответил старик. Это почти рассмешило ее. Она качнулась в кресле и потрясла головой.

– Ты пришел сюда, чтобы просить прощения?

– Я пришел, чтобы занять немного денег.

– Что? – Ошеломленная, она перестала раскачиваться.

– Двигатель на моей шлюпке развалился к чертовой матери, а Чарли Макдермот не дает мне больше кредита, чтобы купить у него другой подержанный мотор. Но мне без него никак, иначе я не смогу зарабатывать деньги, не смогу сопровождать охотников, собирать устриц и что там еще, – ныл старик. – Я знаю, у тебя кое-что отложено, и клянусь…

– Что толку от твоей клятвы, Джек Ландри? Проклятый ты человек, обреченный человек, и душе твоей уже приготовлено лучшее место в аду, – заявила бабушка с удивительной для последних нескольких дней горячностью и энергией. Дед ответил не сразу.

– Если смогу кое-что заработать, то быстро расплачусь с тобой и еще добавлю, – сказал он.

Бабушка фыркнула:

– Если б у нас была хоть горстка пенни и я бы отдала ее тебе, ты бы быстренько отсюда прямиком побежал за бутылкой рома и снова напился бы до умопомрачения. Но у нас ничего нет. Ты знаешь, как тяжело нам летом, и нельзя сказать, чтобы это тебя хоть немного трогало, – добавила старушка.

– Я делаю, что могу, – возразил дед.

– Для себя и своей проклятой жажды, – выпалила она в ответ.

Я переводила взгляд с деда на бабушку. Старик выглядел действительно отчаявшимся и виноватым. Бабушка Катрин знала, что у меня отложены деньги, вырученные от продажи картин. Я могла бы одолжить их деду, если он на самом деле оказался в тупике. Так думала я, но боялась сказать об этом вслух.

– Хочешь дать человеку умереть здесь, на болоте, голодной смертью и сделаться пищей для канюков,[14] – простонал старик. Бабушка медленно поднялась, вытянувшись в полный рост – ее пять с небольшим футов выглядели на все шесть, – вскинула голову и расправила плечи, затем она подняла левую руку, указывая на него пальцем. Я видела, как глаза деда вылупились от страха и потрясения, когда он отступил на шаг.

– Ты уже мертв, Джек Ландри, – заявила она с авторитетом епископа, – и уже служишь пищей канюкам. Отправляйся обратно на свое кладбище и оставь нас, – приказала она.

– Ничего себе христианка, – воскликнул старик, но продолжал пятиться. – Ничего себе милосердие. Ты не лучше меня, Катрин. Ты не лучше. – Он повернулся и скрылся в темноте так же быстро, как и появился из нее. Некоторое время бабушка смотрела ему вслед, даже когда он уже исчез, а затем опустилась в кресло.

– Мы могли бы дать ему мои деньги за картины, – проговорила я. Бабушка покачала головой.

– Он не должен прикасаться к тем деньгам, – твердо сказала она. – Когда-нибудь они понадобятся тебе самой. И кроме того, – добавила она, – он бы сделал то, о чем я говорила, превратил бы их в дешевое виски. Нет, каков нахал, – продолжала старушка более для себя, чем для меня. – Прийти сюда и просить денег. Каков нахал…

Я следила, как она оседала в своей качалке, и думала, как ужасно, что два человека, когда-то целовавшие и обнимавшие друг друга, любившие друг друга и желавшие жить вместе, походили теперь на двух шипящих кошек, сцепившихся на ночной улице.

Столкновение с дедом отняло много сил у бабушки. Она была так изнурена, что мне пришлось помочь ей добраться до кровати. Некоторое время я сидела около нее и смотрела, как она спит. Щеки старушки все еще оставались красными, а лоб покрывали бусинки пота. Грудь поднималась и опускалась с таким усилием, что мне казалось, будто сердце ее просто разорвется от напряжения.

В эту ночь я уснула в большой тревоге. Я боялась утром уже не добудиться бабушки Катрин. Но, благодарение Богу, сон придал ей сил, и наутро именно звук ее шагов разбудил меня – она шла в кухню, чтобы приготовить завтрак и начать новый рабочий день в мастерской.

Несмотря на отсутствие покупателей, мы продолжали наше ткачество и рукоделие, делали запас товаров, чтобы выставить их, как только развернется туристский сезон. Бабушка осуществляла товарообмен с производителями хлопка и фермерами, собиравшими листья пальметто, из которых мы плели шляпы и веера. Она предлагала им гамбо в обмен на дубовое лыко для изготовления корзин. Всякий раз, когда казалось, что мы совершенно на мели и нам нечего обменять, бабушка все глубже зарывалась в свой священный сундук и извлекала из него что-нибудь стоящее – что-то полученное ею в качестве платы за исцеление или припрятанное именно для такого случая.

Как раз в один из таких трудных периодов произошло второе событие, оживившее походку и речь бабушки Катрин. Почтальон принес изысканный светло-голубой конверт с кружевным рисунком по краям, адресованный мне. Письмо прибыло из Нового Орлеана, а обратный адрес был самый простой: «Галерея Доминика».

– Grandmere, я получила письмо из галереи в Новом Орлеане, – закричала я, вбегая в дом. Она кивнула, затаив дыхание. Ее глаза сияли от возбуждения.

– Ну, открой его, – сказала она, опускаясь на стул. Я села за кухонный стол, когда открыла конверт и выхватила из него банковский чек на двести пятьдесят долларов. К чеку была приложена записка:

Примите поздравления по поводу продажи одной из Ваших картин. Я бы с интересом взглянул и на другие Ваши работы. В скором будущем постараюсь связаться с Вами и посмотреть, что Вам удалось сделать после нашей встречи.

С уважением,

Доминик.

Мы с бабушкой Катрин какое-то время просто смотрели друг на друга, а потом лицо старушки осветилось самой яркой и широкой улыбкой, какую я видела за последние несколько месяцев. Она закрыла глаза и воздала быструю благодарственную молитву. Я продолжала ошеломленно разглядывать банковский чек.

– Grandmere, неужели это правда? Двести пятьдесят долларов! За одну мою картину!

– Я говорила тебе, что так и будет. Говорила, – радовалась она. – Интересно, кто купил ее? Он не пишет?

Я взглянула на записку еще раз и покачала головой.

– Неважно, – сказала бабушка. – Теперь многие люди увидят ее, многие состоятельные креолы придут в Галерею Доминика посмотреть твои работы, а он расскажет им, кто ты, он расскажет, что художник – это Руби Ландри, – добавила она и кивнула головой.