День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

лениво думал, когда шел с Прохором в контору нашего кооператива. Говорить всего этого вслух я не собирался. Человек я безвольный и робкий. Горячиться могу только наедине с самим собой, могу сам себе морду набить. На людях я — пас.

…В тесном, но чистеньком помещении, куда мы вошли, против ожидания сидела в одиночестве та самая женщина, что утром к нам заходила.

— Ой, — засмущалась она. — Вы все-таки…

— А как же?.. Однако не вижу товарищей судей.

— Отменяется. Не будет ничего.

— Жаль. Вся подготовка насмарку. Прохор речь собирался держать. Полемизировать.

— Понимаете, — виновато объясняла она. — Пупалов куда-то пропал. Мы ходили к нему на квартиру, звонили, нет его. Он никогда не приходит свои жалобы обсуждать, но сегодня мы решили его вытащить. И двух женщин, которые за ним всегда теперь жалобу подписывают, тоже дома не оказалось. Остальные идти отказались. Я всех собачников, кого успела, предупредила. А вас не успела, извините.

— Не страшно. Мы, например, с Прохором нисколько не огорчились. Правда, хулиган?

— Правда, — буркнул Прошка.

— Всегда так. — обиженно сказала представитель правления. — Надоело. Пишут, требуют, а потом никого не найдешь.

— Вы говорите, Пупалов пропал? — меня вдруг ущипнуло предчувствие. — Заводила?

— Он самый.

— Погодите, погодите, — я боялся предположить, духу не хватало. — А может… Вы знаете, что сегодня на пустыре человек умер?

— Слышала. А что?

— Может быть…

— Да что вы, бог с вами, — замахала она на меня руками. — Как вам в голову такое пришло?

— Я был там, видел его. С авоськой. Никто не мог его опознать. Пупалов, Пупалов… Он же не выходил из квартиры… Как, вы сказали, его зовут?

— Карп Семенович.

— Очень возможно. Пупалов Карп Семенович… Вы знаете, если верить в соответствие имени и облика… Я почему-то думаю, что это он… Вы знаете, я почти уверен.

— Перестаньте. Что вы такое говорите?

— Звонили? Узнавали?

— Какой смысл? Все равно покойник, я слышала, без документов.

— Напрасно. Пупалов один жил?

— Один. В двухкомнатной квартире.

— Ого.

— Ему сейчас под восемьдесят.

— Вот видите, и тому тоже… Надо, по-моему, вскрыть квартиру.

— Дверь ломать?

— Наверное. А вдруг?..

— И пусть. Не мое дело. Без нас разберутся.

— Нехорошо говорите, бюрократически. Как это без нас? Человек умер. Наш с вами сосед. Наш с вами долг хотя бы родственникам сообщить, пусть похоронят по-человечески.

— Да почему вы решили, что это он? — женщине явно не хотелось ничего такого делать; как видно, перед моим приходом она настроилась идти домой, и тут как раз я влез некстати со своей догадкой. — Почему?

— Потому что видел его. В плаще и шляпе, с авоськой. И теперь знаю, как его зовут.

— И всё?

— Немало, знаете. Пойдемте. Минутное дело. И будем спокойны. Вскроем квартиру. Организованно, с вами, представителем власти. Найдем документы, сверим, сличим фото.

— А если ошибка?

— Невелика беда. Спишете расходы на меня.

— На вас спишешь. Такой скандал будет.

— Не будет. Зовите, зовите слесаря. Он в какой квартире обитает?

— В семьдесят третьей.

— Пойдемте вместе в семьдесят третью. Скорее. Надо же, в конце концов, помогать человеку.

4

Слесарь, заторможенный, видимо основательно проспиртованный человек, сначала сонно отказался. Без милиции, сказал, да ты очумел, что я, псих совсем, без нее чужую площадь вскрывать. Пришлось пообещать ему то, что он больше всего в жизни любил и хотел.

Перешли в соседний подъезд, поднялись на третий этаж.

Прошка решил, видимо, что мы идем в гости — первым весело вбегал и выбегал из лифта.

Попробовали отмычкой. Не вышло — слесарь наш был только слесарем. Я понял, что он очень спешит взять с меня на обещанную опохмелку, когда он, достав из-под ремня топор, ударил по косяку.

Конечно, совсем испортил обивку.

Пацифист Прохор гавкал, возражал, и утихомирить его было сложно. Не любит, подлец, когда ломают, бьют, стреляют или хамят.

Замок вдруг щелкнул и дверь бесшумно (совершенно чудесным образом) отворили изнутри.

Сказать, что мы оторопели, было бы мало. На пороге гордо и прямо возвышалась пожилая, крупная, в густых седых кудрях, женщина. Лицо ее, на котором выделялись тяжелые низкие скулы, было устало-мрачным, в глазах — надменная суровость.

— Что вам угодно? — спросила она, и в голосе ее я, к удивлению, не услышал ни обиды, ни злости, ни гнева. Спокойный, уверенный голос.

Мы замялись (слесарь так просто струхнул). Я путано, запинаясь взялся объяснять — вот, мол, мы думали, что у вас… и потом, собрание… а оказалось…

Тем временем Прохиндей нахально прошмыгнул в прихожую. Лапки его зацокали по покрытому лаком паркету — он проводил рекогносцировку.

— А чего дрыхли-то? — с испугу резко спросил слесарь.

— Не ваше дело, уважаемый, — с достоинством ответила женщина. — Это я вас вправе спросить, почему вы ломитесь в чужую квартиру?

— Извините, — выступила на защиту представитель правления, — Понимаете, на пустыре человек умер, и вот товарищ, — она кивнула в мою сторону, — предположил, что… может быть…

Ее вовремя прервал реденький, настороженный, «с отказом» лай — Прохор, должно быть, что-то там обнаружил и вот сигнализировал; он всегда так лаял, когда замечал что-нибудь непонятное или когда боялся.

— Разрешите? — сказал я. — Коль скоро так получилось… Как-то неловко на пороге. Мы вам все объясним. Нас бояться не стоит — мы соседи.

— А я и не боюсь, — она величаво отступила, позволяя нам пройти.

Что-то все-таки странное происходило на наших глазах. Я бы даже сказал, манящее.

— Шеф, — легонько тронул меня за плечо слесарь.

— Да, спасибо. Мы сами объяснимся.

— А… — замялся он. — Ну, насчет?..

— Как договорились. Все остается в силе.

— Гляди, — пригрозил он, впрочем, почти по-дружески. — А то я шуток не люблю, — стукнул себя подбородком в грудь, сел с топором в лифт и уехал.

Женщина, молчаливо обойдя нас, прошла в комнату.

— Это Гренадер, — шепнула мне представитель правления.

— Фамилия? Или прозвище?

— Фамилия. Клавдия Ефимовна Гренадер, пенсионерка из пятьдесят первой. Она тоже подписала жалобу.

— Ах, вот как. И она тоже?

Для себя я уже твердо решил, что в данной ситуации я теперь просто обязан удовлетворить любопытство.

— Можно? — заглянул я в комнату, высматривая пса.

— Да, пожалуйста.

Мы осторожно переступили порог комнаты. Осмотрелись.

Прошка сидел неподвижно перед дальней дверью, спиной к нам, и тихонько ворчал, время от времени смешно склоняя голову то налево, то направо.

В комнате, напоминавшей приемную среднего масштаба директора, стояли два стола, один у двери в дальнюю смежную комнату, второй в углу. На стенах в больших рамах за стеклом увеличенные фотографические портреты неизвестных мне людей. На столе, что в углу у окна, — пишущая машинка, на другом, возле которого остановилась Гренадер — судя по всему, исполнявшая обязанности секретаря, — зеленый телефон, календарь-неделя и