Иероглифы Сихотэ-Алиня - Виталий Мелентьев

Опасаясь подвоха, Почуйко покосился на подарок, но сандалию все-таки примерил.

— А что? Хорошо! — убежденно решил он. — Можно сказать, пятка и не беспокоит.

Они молча поужинали. Солнце село за сопками, хотя небо над седьмым постом еще зеленело. Глухо и настороженно гудели провода.

— К погоде, наверное, гудят, — сказал Лазарев и взглянул на небо.

Почуйко тоже посмотрел на небо и замер.

В невообразимой глубине звездного простора родилась стремительная светлая точка и, чудовищно увеличиваясь, понеслась на землю, прямо на седьмой пост.

Точка мгновенно превратилась в огненный шар, который так же мгновенно и почти неуловимо для глаз менял окраску. Вначале он был оранжевым, потом золотистым и, наконец, стал ослепительным, до голубизны белым, почти фиолетовым.

Этот неестественный, темно-фиолетовый цвет так больно резал глаза, что Лазарев и Почуйко зажмурились. И в то же мгновение родился далекий свист, переросший в раскатистый, оглушительный грохот. Он перекатывался от сопки к сопке, бился об их отроги, отскакивал и переплетался. Потом налетел ветер. Он сорвал брезент с кучи имущества, вышиб стекла в землянке, толкнул припавших к каменному столу людей.

Когда ошеломленные Николай Иванович и Андрей открыли глаза, они ясно увидели, как на отрогах главного хребта, будто трава под косой, валился лес и склоны гор из разноцветных превращаются в однообразные, желто-бурые, точно после пожара.

Резкий порывистый ветер все еще метался в распадках и долинах между сопками и хребтами, завывая и закручивая столбы смерчей, но небо постепенно прояснялось, и на нем выступали равнодушные, спокойные звезды. Из-за главного хребта показался чистенький, точно вымытый, рожок молодого месяца, и вся округа опять засветилась мягко и умиротворенно.

— Что это? — спросил Андрей. — Бомба?

— Да не-ет, — протянул Лазарев. — А впрочем… — и сейчас же вскрикнул: — Линия!

Оба проковыляли к телефону. Ни восьмой, ни шестой посты не отвечали. Линия выбыла из строя. Оба молча переглянулись. Ни страха, ни растерянности они не ощущали, но будто получив мобилизационное предписание, по-новому — сурово и строго — взглянули на себя и на окружающее. Андрей быстро оделся, разыскал запасной аппарат, взял бухту кабеля, оружие и, по всем правилам приняв уставную стойку «смирно», доложил:

— Товарищ лейтенант! Рядовой Почуйко к следованию на линию готов!

Лазарев тоже вытянулся и долго смотрел на этого курносого, загорелого, сразу повзрослевшего парня — широкоплечего и сильного. Он представил себе побитое в схватке с медведем тело Андрея, его раненую ногу, и ему захотелось обнять его, ободрить. Но прежде чем он успел что-либо сказать или сделать, Андрей добавил:

— Думаю, нужно идти к восьмому посту — связь трэба дать в сторону командования.

Лазарев подумал, что на другом конце линии, на побережье, тоже есть командование и важно связаться хоть с кем-нибудь, потом понял Андрея: Почуйко решил идти в сторону восьмого поста, потому что там был Вася. Лазареву опять захотелось обнять Андрея, но он сдержался и заставил себя трезво разобраться в обстановке.

К шестому посту ушли Пряхин и Сенников. Старшина — человек опытный и волевой. В этих новых, еще не ясных и трудных условиях он скорее, чем Губкин и Вася, справится со своей сложной задачей. Значит, Почуйко прав. Помогать нужно слабейшим. И Лазарев твердо сказал:

— Да! Выполняйте.

Почуйко неуклюже повернулся — он никогда не был отличным строевиком, а теперь, с больной ногой, и подавно — и, стараясь не хромать, пошел вдоль линии.

Так исполняется долг

Ни Вася Лазарев, ни Саша Губкин не видели светящейся точки, не видели, как падают, будто подкошенные, леса на отрогах главного хребта, потому что, проверив линию, они присели на берегу ручья, на мосту, на котором они впервые увидели тигриные следы. Аппарат был подключен к линии, и Губкин время от времени проверял ее работу, ожидая приказа старшины. Вместо приказа они услышали свист и грохот и увидели слепящий, уже не темно-фиолетовый, а, скорее, голубовато-золотистый свет. Их тоже, как и на седьмом посту, крепко тряхнули порывы ветра, и когда они поднялись на ноги, то прежде всего хотели было бежать к посту, где, как им казалось, произошла эта странная и страшная вспышка.

Бежать не только потому, что там могла потребоваться их помощь, что там были свои, с которыми было легче и надежней. Обоим было страшно, и Вася с надеждой смотрел то в сторону моста, то на бледное лицо Губкина. В зеленом небе блистали редкие звезды, плыл молодой легкомысленный месяц. Горное эхо затихло, и наступила удивительная, тревожная и какая-то неживая тишина, от которой становилось еще страшней.

— Неужели… — робко сказал Вася и посмотрел на Губкина.

Он не произнес страшного слова «война», но Саша понял товарища. На какую-то долю секунды ему опять стало страшно, хотя это слово и этот страх были, по Сашиным понятиям, несовместимы. Война — это подвиг, а не страх, и страх в самом деле исчез. Пришло удивительное, захватывающее все Сашино существо, бодрящее и сильное чувство, близкое к тому, что он испытывал при встрече с тигром, но без малейшей примеси мальчишеского озорства. Оно было серьезно и целеустремленно. Вот почему уже в следующее мгновение Саша Губкин внимательно посмотрел прямо в глаза Васе и отрывисто бросил:

— Линия!

Все мысли, все невзгоды и опасности сразу отошли куда-то далеко и не то что пропали, а резко уменьшились, стали неглавными. Главным было дело, к которому они были приставлены, и это дело повело их за собой.

Ни комсомолец Александр Губкин, ни пионер Василий Лазарев не знали, что произошло за ближайшими сопками. Оба понимали, что произошло что-то необыкновенное и, возможно, угрожающее Родине, и они, не сговариваясь, вместе и каждый отдельно приготовились и к бою, и к смерти, и еще к чему-то, что, может быть, страшнее смерти. Все это не было не только не произнесено, а даже не продумано как следует. Это было само собой разумеющимся. Потому что главным было все-таки дело.

Они бросились к ближайшему столбу, к которому был подключен молчащий теперь аппарат, и увидели покачивающиеся обрывки проводов.

— Так я и знал! — воскликнул Саша. — Давай когти!

— Они же у тебя за плечами.

— Ах да, верно!

Пока Саша надевал когти и лез на столб, он решил, что будет восстанавливать не оба подвешенных на столбах провода, а только один. Кто его знает, какие повреждения могут быть дальше. И еще, почему-то с затаенной грустью, он подумал, что восстановление нужно вести в сторону восьмого поста — там должен быть командир. Грусть сейчас же ушла, а решение осталось. Сняв обрывок одного провода, Саша слез вниз и рассказал о своем решении Васе. Тот вздохнул и несмело спросил: