Вам возвращаю ваш портрет - Борис Дмитриев

Денщик несказанно изумился, он даже пнул от расстройства ногой ни в чем не повинную собачонку. Попросил вернуть балалайку, тронул одним пальцем басовую струну и кокетливо наиграл на ней знаменитое "хэппи бездэй".

– А в Америке, чтобы вы знали, самый жуткий страх и правит всей жизнью, – уверенно выдал Кашкет, бережно откладывая на пенек балалайку, – великий страх оказаться без денег. Такая жуть иногда пострашнее бывает, нежели трепетание перед царем или Богом, она не знает пощады, ее ни с чем не сравнить. Как только этот жестокий страх покинет Америку, без всякой войны рухнет страна. Даже небоскребы не устоят, все развалится, потому что страх Америки – великий обман. Когда-то и динозаврам казалось, что главное никому не уступить с аппетитом, в этом был их недремлющий страх. Но недолго казалось, время сурово расставило все по законным местам.

– Буровишь, черт знаешь что, с тобой и не поговоришь почеловечески, – возмутился ни бельмеса не понявший Василий Иванович. – Давно заметил, игра на музыках не прибавляет ума, все усилия тратишь на ветер, стараешься непонятно зачем. Вот сейчас скажу тебе новость, после которой и струны на балалайке сами порвутся. Без шуток советую, на всякий случай попусти в инструменте колки.

– Знаю я ваши нечаянные сюрпризы, – беспечно усмехаясь, ответил денщик, – важными гостями хотите сразить. Ставлю в заклад балалайку, уже и собака под лавкой давно догадалась, что на вечер в Разлив пожалует не ниже, чем сам командарм.

– Эх ты, дурачина, – возликовал, как малый ребенок комдив, – не стесняйся, выше бери. Хоть балалайкой о голову бей, но к нам на ужин, сегодня же, заявится царь Николай. Не Фурманов переодетый, не какой-нибудь ряженый клоун, а настоящий, прямо недавно расстрелянный, царь. Как тебе новость? Обрати внимание, у твоей собачонки даже от неожиданности хвост опустился.

Чапай украдкой, искоса следил за денщиком. Ему не терпелось проверить эффект, воочию убедиться, насколько сильное впечатление произведет этот убойный сюрприз, сразит ли он наповал неподготовленного человека. Если представить себя на месте денщика, то недолго и буденовкой подавиться. Без всяких преувеличений, сенсация может оказаться почище, чем знаменитая психическая атака у капелевцев.

"Интересно, кто из нас больше буровит", – сам про себя подумал озадаченный Кашкет. Но быстренько справился со своими сомнениями и брякнул, как ни в чем не бывало.

– Да знаю я все, чего тут не знать. Давненько мечтаю с Николашкой поужинать.

Василий Иванович на пол-аршина взлетел над скамейкой, у него даже перекосились усы и висящий на ремешках бинокль крепко саданул в подбородок.

– Откуда ты можешь знать такое, скотина, ты чего здесь мне дуру ломаешь? Сейчас же тетрадку тащи с шалаша, лично приказ настрочу. Будет тебе на передовой и царь Николашка и вся его разряженная в бриллианты семья. Видно, не судьба тебе в хорошей компании повечерять.

Кашкет без тени смущения, как будто страшилки комдива не имеют к нему никакого отношения, взял в руки трехструночку и выдал на ней в полную силу лакированных дек императорский гимн, и козлиным фальцетом подпел "Боже, Царя храни!".

– Вот охота вам передовой инвалида стращать? – откладывая балалайку, поинтересовался денщик. – Сами только что объявили о визите Николая Романова, а теперь меня виноватым поставили. Я привык доверять командиру. Вообще же, если честно сказать, я всегда знаю все наперед, мне и говорить много не требуется. Сердцем чую, побратаюсь нынче с царем.

А про себя, между тем, не без ехидства подумал, – "Глядишь, не сегодня, так завтра в дурку легендарный комдив наш устроится, вот смеху-то будет".

– Не помрешь своей смертью, Кашкет, без всякой обиды тебе говорю, – заключил Василий Иванович.

Он достал из кармана бисером шитый кисет и не торопясь завернл козью ногу. Несколько добрых затяжек привели в равновесие командирский взрывной характер и Чапай, на манер денщика, подманил постукиванием ладони о коленку резвящуюся на воле дворняжку. Однако размышления о пользе страха для общества не отпускали его.

"Интересно, – неспешно соображал про себя Чапай, – вот эта бездомная собачонка приблудилась в Разливе с надеждой на милость от стряпни денщика или, скорее, из страха перед дикой природой? Похоже, что прав шалопутный денщик, именно страх оказаться растерзанной какой-нибудь голодной зверюгой прибил сюда беззащитную псину".

Своим чередом с озера стали доноситься пока что отдельные пробные жабьи приветствия, верные признаки вечерней зари. Очень скоро это робкое, самое первое кваканье начнет обрастать более громкими, осмелевшими голосами. Пока, наконец, не сольется в единый, всепокрывающий жабий переквак, в котором невозможно выделить чей-то отдельный голос. Но это будет несколько позже, когда солнце неминуемо скроется за горизонт. А пока, Василий Иванович принял решение немного расслабиться, прогуляться с собачкой по берегу озера. Понаблюдать в одиночестве за всякой шкодливой малявой, снующей в рыже-зеленых водорослях у самой кромки прозрачной воды. Подсмотреть наудачу за камышовой стеной хлесткий удар щучьего боя, и следом, рассыпающееся веерным разметом, бегство обреченной рыбьей мелюзги. Что как раз является прямым свидетельством неотвратимости денщиковой правды, про необходимый для порядка в природе недремлющий страх. Сделав командирские, преимущественно формальные распоряжения по разведению костра и по особым, сопровождающим варку царского супа, хитростям, Чапай в компании с вертлявой собачонкой, при полном обмундировании отправился к озеру.

Есть в ряду всевозможных человеческих слабостей и совершенно особенная, которая, быть может, с адамовых дней запечатлелась в нашей генетической памяти, как неизбывный источник тихого счастья, воистину невечерней радости. Нет сердца, которое бы не заволновалось в нежнейшем восторге от запаха первого дымка, от вида трепетного язычка занимающегося пламени. Кашкет, точно как в детстве, с переполняющим душу волнением, принялся за разведение лесного костра. Как и полагается, он сложил шалашиком мелкую щепу, сверху добавил сушеного хвороста и с первой же спички запалил, пока что робко наметившийся, очажок. Потом будет большой ненасытный костер, пожирающий почти без остатка все новые порции дров, но именно это, первое трепетание пламени, способно вызывать в человеке архаическое, несравненное наслаждение. Невзирая на тихую радость, одна неотступная мысль тревожила душу, не давала Кашкету покоя, связанная с ожиданием сумасбродного визита Николая Второго. "Или наш Наполеон окончательно умом трепыхнулся, – рассуждал про себя озадаченный полу кочегар, полу повар, – или на дивизию надвигается не шутейная бесовщина, а значит, пора потихонечку сматывать удочки".

Костер, управляемый дирижерской волей денщика, приходил в движение, как большой симфонический оркестр. В одну стихийную ткань сливались треск и шипение дров, под сопровождение набирающих задорный темп огонь и пламень. Немало требуется пережечь заготовленного впрок валежника, чтобы набрать пылающего жара и приняться за варку костровой ухи. Два рогача и перекладина под казанок всегда были припасены у денщика и сохранялись в полном боевом порядке. Они с готовностью лежали рядом и дожидались своего часа. Потому что прежде, опытный стряпун должен покончит с чисткой лука и картофеля, да еще заняться свежевыловленной рыбкой, лениво трепыхающейся в цинковом ведре.

Как ни был увлечен ответственным приготовлением ухи, насвистывающий царский гимн Кашкет, он безошибочно заприметил в просветах просеки, ведущей через лес в расположение, несомненно Анкин, известный каждому красноармейцу ситцевый в горошек сарафан. Денщик, для любопытства, подхватил стоявшее рядом ведро и спрятался с уловом за командирским шалашом.

С раскрасневшимся возбужденным лицом, с глазами полными бездонной неги, бесконечно влюбленная во весь белый свет, почти не касаясь травы, пулеметчица подбежала к центральному пеньку, побросала на него принесенные оклунки и звонко аукнулась:

– А где все?

Не дождавшись ответа, немного расстроилась, внимательно осмотрелась кругом и присела на строганную деревянную лавку. Через минуту еще громче аукнулась:

– Есть кто не будь?

– Тебе что, меня одного маловато? – Злобно отозвался, выглядывая из-за шалаша, обвязанный холщовым полотенцем денщик.

В одной его, до локтя оголенной руке, судорожно подрагивал взъерошенным хвостом огромный окунище, в другой зажат был окровавленный стальной тесак. Чувствовалось, что схватка между стряпчим и рыбиной не на жизнь, а на смерть, еще не закончилась. Об этом свидетельствовал переполненный презрением, вытаращенный окунем глаз.

– Вечно ты, как привидение, прячешься по тихарным закуткам, тебе только шпионом в контрразведку завербоваться, – вместо приветствия обрушилась на однополчанина Анка. – Девки незамужние в штабе болтают, что лучшего жениха, чем Кашкет не придумаешь, он тебе и обед приготовит и порядок в избе наведет. А по мне, прежде всего мужика в избе подавай, а полопать мы и сами на печке состряпаем. Что-то не густо у вас здесь с народом, почему нет никого, где командир и важные гости, неужели не дождавшись меня распрощались? – смягчая тон юморнула пулеметчица.