Бедовый мальчишка - Виктор Баныкин

— Петух, поторапливайся! — изредка покрикивал Родька. — К девятнадцати ноль-ноль расшибемся, а стол накроем!

Покончив в конце концов с неприятной работой, Петька облегченно вздохнул, потер кулаком покрасневшие глаза и мечтательно протянул:

— Пельмени бы из этого фарша… вот было бы да-а!

Перестав крутить ручку мясорубки, Родька с восторгом хлопнул себя по лбу ладонью.

— Идея, Петух! Ну как я сам раньше не додумался? Отец так любит пельмени, а я…

— А ты умеешь их делать?

— Еще бы! Сколько раз матери помогал.

— А мука у тебя, есть?

— И мука есть, и перец, и уксус! — Родька посмотрел на приятеля и засмеялся. — Представляешь, как ахнет отец, когда увидит праздничный стол, тарелки с пельменями. Ведь я ему сюрпризом это готовлю!

Через час, перепачканные, с головы до ног мукой, два друга по очереди раскатывали на столе толстую лепешку. Но как они ни старались, у них ничего не получалось: ком тяжелого теста не хотел превращаться в тонкий, как бумага, лист. Только его начинали раскатывать скалкой, как он тотчас разламывался на мелкие. комки.

— А не позвать ли нам Клавку на консультацию? — спросил Родьку потерявший всякое терпение Петька.

Тот упрямо мотнул головой, что у него означало «сами с усами», и снова схватился за скалку. Но не прошло и десяти минут, как Клавка, только что вернувшаяся откуда-то домой, сама дала о себе знать.

— Эй, там, наверху! — вдруг раздался ее голос. — Вы зачем мне на веранду какой-то белый порошок сыплете?

Родька замер, а Петька со вздохом мрачно проговорил:

— Это совсем и не порошок.

— А чего же это?

— Мука первого сорта.

— Прекратите сейчас же! Я голову на Волге не для того мыла, чтобы вы мне ее мукой посыпали!

— А мы не нарочно, у нас просто ничего не получается, — опять вздохнул Петька.

— А чего это у вас ничего не получается?

— Пельмени не получаются! У нас такое тесто, все время ломается.

Внизу произошло какое-то замешательство. Но вот вновь послышался Клавкин голос — решительный и настойчивый:

— Откройте мне немедленно дверь!

Петька посмотрел на Родьку, Родька посмотрел на Петьку. «Что делать?» — вопрошал Петькин взгляд. Родька в отчаянье махнул рукой: иди открывай!

Когда Клавка вошла на веранду — вся такая порозовевшая, в легком сиреневом платьице, — она всплеснула руками и не сразу нашлась что сказать:

— Ай-яй-яй! Надо же так перепачкаться!

А два дружка стояли и помалкивали.

Клавка подошла к столу, потрогала тесто, спросила:

— Яиц не клали?

— Нет, — сказал Петька. — А зачем они?

Повернувшись к Родьке, Клавка прибавила:

— Принеси чайник с кипяченой водой и яйцо. И отправляйтесь на кухню мыться. Слышите?

В половине седьмого все было готово для праздничного ужина. На середине чистой веранды красовался стол, накрытый белой скатертью. Петькины цветы, теперь имевшие совершенно нормальный вид, занимали центральное место, а по краям стола расположились тарелки с закусками и без закусок, рюмки, ножи, вилки, и на все это искусство Клавкиных рук приятно было смотреть.

Радостно возбужденные, Родька и Петька стояли в дверях и, перемигиваясь, кивали на стол.

— Ну как? — спрашивал Родька.

— Порядок! — отвечал Петька. — Не зря мы с тобой старались. Пойдем на кухню, там ревизию наведем.

А на кухне на плитке уже кипел бульон, пахнущий луком и лавровым листом, и два противня с маленькими толстыми пельмешками, прямо-таки просившимися в рот, терпеливо ожидали своего срока.

— Тоже порядочек! — одобрительно сказал Петька, глотая слюну. — Теперь в самую бы пору дяде Васе являться!

Но отец Родьки все не шел и не шел.

Будильник показывал четверть восьмого, когда в открытое окно комнаты, выходившее на улицу, послышался протяжный мелодичный гудок легковой машины.

— Отец куда-то по срочному делу катит, — сказал Родька, бросаясь к окну. Он безошибочно узнавал гудок отцовского ЗИМа. — Может, какое-то важное поручение, а может, само начальство в райком повез.

За Родькой к окну подбежали Клавка и Петька.

— Он у нас, случается, задерживается когда… Такая уж работа, — продолжал Родька, ожидая появление ЗИМа. — Только вот почему-то по телефону не предупредил…

В эту секунду мимо окна по асфальтированной улице бесшумно пронеслась большая красивая машина.

Вначале Родьке бросился в глаза малиновый бант, трепыхавшийся рядом с плечом отца. А в следующий миг он увидел белесую голову девчонки. И уже в самый последний момент, высунувшись в окно, чтобы проводить взглядом машину, с непонятной поспешностью летевшую по направлению к Волге, Родька заметил полосатое радужное полотенце, перекинутое через спинку сиденья.

Он не сразу повернулся назад, не сразу отошел от окна. А когда все-таки решился посмотреть на Петьку и Клавку, то тут же понял, что они тоже все видели.

— Дочка управляющего… она вчера приехала с матерью, — сказала Клавка. — Мне Нина Токарева говорила. Вышла, говорит, эта, с бантом, на улицу, стоит и озирается. А Нина взяла и подошла к ней. «Давай, говорит, знакомиться? Меня Ниной зовут, а тебя как?» А та надула губы и отвернулась. «Я, говорит, знакомлюсь только с теми девочками, с которыми мне мама разрешает».

Петька сунул в карманы сжатые кулаки и прошелся по комнате.

— И откуда еще берутся такие? — спросил он с возмущением. — Человек целый день мотался на работе, а сейчас — нате вам: вези купаться какую-то… финти-флинти! Будто она сама не могла своими ножками потопать до Волги!

Прошел еще час. Родька из кожи лез, стараясь как-то развлечь Клавку и Петьку. Он показывал им разные нехитрые фокусы, обещал насмешить до упаду, рассказывая совсем несмешные истории, сам в то же время чутко прислушиваясь: не заскрипит ли входная дверь, не раздадутся ли в прихожей шаги отца? Но все ожидания его были напрасны.

— Хватит, Родька, перестань! — сказала вдруг Клавка, поднимаясь со стула. — Прощайте, мальчишки, я домой пошла.

— Вместе пойдем, мне тоже пора, — сказал Петька.

— Ну, куда вы? — растерянно пробормотал Родька. — Ну подождем еще полчасика… Или давайте без отца садиться за стол. Он ведь теперь вот-вот явится.

— Нет, — решительно сказала Клавка. — Я пошла. Когда придет дядя Вася, поздравь его. Не забудешь?

Она попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось. Вслед за ней к двери направился и Петька. Всегда прямой и открытый он не стал ни улыбаться, ни говорить Родьке в утешение какие-то жалкие слова, а просто протянул ему ребром руку, разглядывая ободранные носки своих ботинок.

Отец явился домой в начале двенадцатого. Он как-то нетвердо переступил порог и, глядя осоловелыми глазами на Родьку, прибежавшего в прихожую на шум, сказал, заикаясь и растягивая слова:

— Ва-асилий Коротеев. Собственными ногами… на полном газу.

Родька никогда не видел отца пьяным. Он глядел в родное и в то же время чужое лицо, расплывавшееся в добродушно-блаженной улыбке, и по спине у него почему-то пробегали мурашки.

— На полном газу! — повторил отец и шагнул навстречу сыну, но запутался ногами в дорожке и чуть не упал.

Родька бросился к отцу, обнял его и повел — такого большого и такого беспомощного. Он посадил отца на сундук, стоявший тут же в прихожей, присел на корточки и стал снимать с него сапоги, стараясь не глядеть в лицо.

— Ты, Родя, того… не жури отца, — заговорил снова Василий Родионович, опираясь руками о крышку сундука. — Это меня жена управляющего угостила… У них нынче гостей полон дом. Привез дочку с купанья, а домработница кричит: «Зайди-ка, Вася, на кухню, хозяйка просит. Захожу, значит, на кухню, а домработница стакан водки под нос: «Пей, говорит, хозяйка угощает, она у нас добрая!» Я отказываюсь, а она свое.

— Папа, пойдем в комнату, тебе спать надо, — сказал Родька, пытаясь приподнять отца за плечи.

Не слушая сына, Василий Родионович прижался лицом к его груди и всхлипнул:

— Эх, Родька, и так мне что-то нехорошо стало… так муторно на душе… Поставил машину в гараж, зашел в закусочную и еще стакан тяпнул.

Родьке так и не удалось отвести отца в комнату. Он уложил его на сундуке, поставив под ноги два стула, и потерянно поплелся к себе на веранду.

При виде праздничного стола, ярко освещенного стосвечовой электрической лампочкой, за которым так никто и не посидел, не повеселился (отец даже и не заметил его), Родька на миг задержался на пороге, потом быстро потушил свет и, ощупью добравшись до кровати, повалился на нее ничком.

Глава четвертая

Родька любил бывать на буровой мастера Антона Максимыча — отца Клавки.

Буровая вышка стояла в глубине узкого ущелья — Зольного оврага, и на фоне высоких гор, облепленных соснами, словно свечами в золоченой фольге, издали казалась маленькой, неприметной. Но стоило подойти к вышке вплотную — к этой замысловатой ажурной конструкции из стали и железа, легко взмывавшей к синеющему небу, — стоило посмотреть на ее макушку, и фуражка валилась с головы!