Заговор в золотой преисподней, или руководство к Действию (Историко-аналитический роман-документ) - Виктор Ротов

Сказать, что все поголовно пресмыкались перед всесильным фаворитом, ползали перед ним на коленях в религиозно — сладострастном экстазе, значило бы безбожно врать. Даже многие из тех, на кого он «положил глаз», обходили его гадливо, словно кучу дерьма.

Чтобы закончить тему «прогнившего» великосветского русского общества, хочу обратиться еще к двум авторам того времени, которые оставили диаметрально противоположные свидетельства нравственного и культурного облика высшего общества времен царствования Николая Второго. Это Лев Николаевич Толстой и В. П. Обнинский.

Первого знает и почитает весь мир. Второго мало кто знает, но вот же «выкопали» и явили на свет Божий. Кому-то это надо!

Произведения Л. Н. Толстого, к которым я хочу прибегнуть, в особом представлении не нуждаются. Я только назову их. Это «Война и мир» и «Анна Каренина».

Произведения В. Обнинского, даже в названии своем таящие злобное торжество и ликование, — «Последний самодержец», в силу малоизвестное™ требуют некой презентации читателю. Подзаголовок у названия «Очерк жизни и царствования Императора России Николая II» многообещающий. По заголовку хочется верить в солидность, серьезность и объективность автора, выступающего почему‑то во множественном числе — «мы», исследующего на основании, как он пишет, «слишком достаточного количества проверенных данных», жизнь и царствование Императора Николая II. Но с первых же слов книги появляется неприятное чувство, что тебя надули заголовком. Буквально с предисловия «От автора» становится ясно, что никакое это не исследование на «основании…», а просто книжное средоточие злопыхательства обиженного на власти человека. «После неудачного экзамена, как пишет

С. С. Волк, в Военно — юридическую академию, молодой офицер, не скрывая обиды, вышел в отставку». Эта его обида, закомплексованность на ней, сквозит в каждом его слове, в каждой фразе. Сначала это настораживает, потом отвращает. Где‑то на пятнадцатой странице начинаешь понимать, что автор задался целью вылить ушат грязи на царя, царствующую семью, его окружение, на министров, государственных деятелей всех направлений и вообще на все русское общество. А когда прочитаешь заключительную статью доктора исторических наук С. С. Волка, становится ясно, что не только обида и ненависть водили пером В. П. Обнинского, а еще и мода тех времен поносить все, что гак или иначе связано было с царским самодержавием. То есть конъюнктура, социальный заказ. И за всем этим стояли злобствующие еврейские силы, которые подхватывали и превозносили всякое зловоние против русских, против России. Так что объективностью здесь и не пахнет. Но если б только это.

Уже тогда наблюдательные люди просматривали контуры сионистского заговора против народов всего мира. В этом смысле не может не настораживать эпиграф, в качестве которого автор взял слова М. Т. Варрона: «Так как народ не знает той истины, с помощью которой он мог бы освободиться, то выгодно, чтоб он был во мраке».

Сначала не совсем понятна эта отсылка автора к Марку Теренцию Варрону, по прозвищу Реатинский, римскому писателю, жившему до нашей эры, воспевавшему простую жизнь древних римлян. Но потом, по окончании чтения книги, становится ясно, чего хотел автор, затевая этот примитивный пасквиль на русскую действительность. И в этом ему активно помогли евреи, которым здесь каждое слово — нектар на душу. Ибо какой еврей не мечтает держать русский народ во мраке. Вот откуда в книге сплошь черные краски. Вот откуда злопыхательская дикая злоба.

Книга эта вышла впервые в 1912 году в Берлине тиражом всего 500 экземпляров. Когда еще жив был и Николай II, и многие из тех, о ком в ней написано. (Естественно, автор не назвался). Естественно, она вызвала неудовольствие и раздражение при императорском дворе и вообще в русском обществе. Зато вызвала восторг и ликование у тех, кто жаждал разрушения России, кто поднимал уже волну революционного цунами. Еще бы, здесь на каждой странице представлен л'ибо «дурак, либо держиморда» — в точном соответствии с ленинской характеристикой русского народа. Анонимность автора, как ничто другое, точно указывает на сионистских мастеров закулисной игры, на излюбленную манеру «стрелять из‑за угла».

Книга богато иллюстрирована портретами многих тогдашних деятелей и картинками тех времен. И под каждым портретом — уничтожающая характеристика персонажа. Даже своих не пожалели. Например, характеризуя Н. В. Муравьева, бывшего министра юстиции и после умершего в Риме, автор пишет: «…За 50000 рублей он уступил графу Витте свое право на поездку в Портсмут (в книге почему‑то «Портсум». — В. Р.) для заключения мира с Японией». Или: «К. П. Победоносцев, злой гений России, советчик реакции трех императоров, беспринципный бюрократ, неверующий глава духовенства, развратный страус нравственности, подкупной ревнитель честности. Главный виновник разложения православной церкви. Выведен Л. Толстым в Каренине, чего не мог простить Толстому и выместил отлучением от церкви». Или: «Великий князь Борис Владимирович известный скандалист и кутила. Выпускал голых француженок в общую залу ресторана «Медведь»; повез с собой в Маньчжурию целый гарем под видом сестер милосердия, а Куропаткину оцарапал нос за выговор. Этого почтенного родственника Николай уполномочил в 1911 году заменять его на коронации английского короля».

И так далее. В общем, дураки, пьяницы, развратники, а то и просто душевнобольные. Не говоря уже о царе, человеке «с худшей репутацией в мире».

Ну а царица Александра Федоровна и того хлеще: «К обычной форме маниакального помешательства примешалась вскоре странная, но непреодолимая любовь к одной из придворных дам, к Вырубовой. (Более чем прозрачный намек. — В. Р.). Разлуки с ней приводили жену Николая в такое возбуждение, что однажды пришлось из шхер посылать за возлюбленной фрейлиной миноносец…»

А их окружение вкупе, конечно, с Гришкой Распутиным — это вообще сборище полуголодных светских подонков. Вот как «свидетельствует» автор, правда, устами некоего бывшего гвардейского офицера, о том, как проходили придворные балы:

«Не знаю, как теперь, но двадцать лет назад (?!) придворные балы служили прекрасным экзаменом культурности (читай бескультурья — В. Р.) высшего петербургского света. Не говорю о том, что пускались в ход всевозможные средства, чтобы попасть на бал, а попав, подвертываться почаще на глаза великих мира сего, — это обычные свойства людей, в долголетней материальной зависимости от правительства или Двора потерявших чувство собственного достоинства: обычные свойства профессиональной обслуги, одинаковой повсюду, где сохранилась возможность их проявлять.

Но что было поразительно, так это стадная жадность на такие вещи, которые у каждого гостя и дома могли найтись. Дело в том, что вдоль большой, прелестной залы Зимнего дворца, где свободно помещались тысячи две человек, тянулся коридор, сплошь занятый открытым буфетом с чаем, тортами, конфетами, фруктами и цветами. Считалось почему‑то, что маленькие придворные карамельки в простых белых бумажках отличаются особенным вкусом, они пересыпались другими сортами, не привлекавшими алчного внимания приглашенных; фрукты же и цветы — самые обыкновенные гиацинты, кое — где ландыши, хорошие груши и яблоки, вот и все.

Забавно было смотреть, как увешанные звездами и лентами сановники и нарядные дамы лавировали по залу, ста новясь так, чтобы и царский выход не пропустить, и к дружной атаке буфета не опоздать. И вот когда кончался третий тур польского, и царская фамилия скрывалась на минуту в соседней комнате, вся эта чиновная и военная знать кидалась, как дикое стадо, на буфет, и во дворце русского императора в конце XIX века происходила унизительная сцена, переносившая мысль к тем еще временам, когда ради забавы русские бояре кидали с высоких крылец в толпу черни медные монеты и пряники, любуясь давкой и драками.

Столы и буфеты трещали, скатерти съезжали, вазы опрокидывались, торты прилипали к расшитым мундирам, руки мазались в креме и мягких конфетах, хватали что придется, цветы рвались и совались в карманы, где все равно должны были смяться, шляпы наполнялись грушами и яблоками. И через три минуты нарядный буфет являл грустную картину поля битвы, где трупы растерзанных сладких пирожков плавали в струях шоколада, меланхолически капавших на мозаичный паркет коридора. Величественные придворные лакеи, давно привыкшие к этому базару пошлости, молча отступали к окнам и дожидались, когда пройдет порыв троглодитских наклонностей; затем спокойно вынимали заранее приготовленные дубликаты цветов, ваз и тортов и в пять минут приводилось все в прежний вид, который и поддерживался до конца бала, так как начинались танцы, и от времени до времени государь проходил по коридору и залам, говоря по паре слов знакомым ему чинам».