Другая судьба - Эрик-Эмманюэль Шмитт

– Война объявлена.

На сей раз трое художников были согласны: произошла катастрофа. Может, не для Австрии. Может, не для их современников. Но для них – катастрофа.

Завтра их мобилизуют. Послезавтра пошлют в бой. Останутся они в живых или погибнут – не важно, собой ни один из них больше не располагает. Все усилия предшествующих лет, честная и упорная попытка выучиться искусству, постоянная борьба за расширение своих границ – границ руки, глаза, воображения, их напряженная работа, их споры – все обратилось в прах. Стало ненужным. Излишним. Война все сведет к нулю. Теперь они были лишь мясом. Две руки, две ноги. Этого нации достаточно. Мясо. Пушечное мясо. Годное убивать и быть убитым. Мясо и кости. Ничего больше. Двуногие с оружием. И только. Без души – она сгодится разве что на то, чтобы обмочиться от страха. Личности, которыми они пытались быть, придется сдать на хранение в гардеробную казармы – и в бой, умирать. Все, за что они любили и уважали друг друга, все, чем друг в друге дорожили, стало теперь смешным, граждански одиозным, патриотически неприемлемым. Их будущее больше им не принадлежало – оно стало собственностью нации.

Это было хуже чем разочарование – война стала для них предательством. Предать свой художественный идеал, чтобы стать солдатом. Предать годы учебы, чтобы тащить на себе пулемет. Предать долгую работу по созиданию себя и остаться лишь номером в личном составе армии. И главное, предать этот щедрый вклад в мир – творческую деятельность – ради участия во всеобщей бойне, разрушении, массовом устремлении в пустоту.

– Может, война продлится недолго?

Адольф попытался смягчить всеобщую печаль. Но молчание, которым встретили его слова, показало, что действия они не возымели.

– Эту чушь повторяют всякий раз, начиная бойню.

Они пошли на кухню, и Нойманн открыл бутылку вина. Они пили, чтобы развязались языки.

Ничего не вышло. Все трое испытывали одну и ту же ледяную ярость, их троица впервые перестала ощущать себя единым целым. Они любили делить друг с другом различия, а не сходства. Даже их дружбе пришел конец. Они были теперь всего лишь телами, тремя телами, достаточно здоровыми и крепкими для бойни. Они могли быть товарищами, но больше не друзьями; товарищами, потому что товарищество – это сосуществование в общей ситуации; не друзьями, потому что друзья любят друг друга за то, что в них есть разного, а не общего.

За окнами раздавались крики. Молодые люди собирались на улицах, приветствуя вступление в войну. Они пели. Надсаживали глотки. Лозунги победы и ненависти к врагу переходили из уст в уста, мало-помалу сливаясь в унисон, громогласные, восторженные. Удручающие.

Адольф среагировал первым:

– Пойду-ка я к женщине!

Двое других посмотрели на него с некоторым удивлением. Троица воссоединилась: они разошлись во мнениях.

– Что ты собираешься делать? – переспросил Нойманн.

– Переспать с женщиной. Любой.

– Переспать или утешиться? – спросил Бернштейн.

– Утешиться? В чем? Переспать, потому что это я умею лучше всего, а через несколько дней мне вряд ли представится случай попрактиковаться в этом искусстве.

Они засмеялись.

Нойманн сказал, что выйдет в город, посмотрит, как реагируют люди.

– В конце концов, день объявления войны в Вене – когда еще выпадет такой.

Он пожалел о своих словах, поняв по взглядам друзей, что перед ними замаячил призрак близкой смерти.

– А ты? – спросил он Бернштейна.

– Я? Буду писать, писать и писать, пока меня не оттащат от мольберта.

Бернштейн сказал это с печальной горячностью. Он был самым способным из троих. Адольф и Нойманн ему нисколько не завидовали; напротив, они им восхищались, брали с него пример, радовались, что он так быстро достиг высот. Бернштейн стал их учителем и их ребенком: учителем потому, что от природы умел то, чему другим приходилось учиться; ребенком потому, что был подвержен приступам депрессии и не раз нуждался в их безусловной вере в него, чтобы приняться за работу. Бернштейн уже выставлялся в лучших галереях Вены, именно благодаря ему троица вот уже несколько месяцев жила на широкую ногу.

Он пошел в мастерскую, Адольф и Нойманн смотрели ему вслед.

Адольф вздрогнул. Повернулся к Нойманну:

– Ты думаешь то же, что и я?

– О Бернштейне?

– Да.

– Да.

Им было не по себе. Бернштейн очень талантлив, но не потому ли он так рано состоялся, что обречен умереть молодым? Провидение – большой мастак на подлости, не приготовило ли оно ему западню? Судьбу яркую и трагическую? Как Перголезе, Моцарту, Шуберту? Сердце Адольфа сжалось. Нет. Только не Бернштейн. Конечно, он уже создал несколько шедевров. Но он создаст еще более великие. Нет. Только не он. Леонардо да Винчи прожил больше шестидесяти лет. Бернштейн должен дожить хотя бы до этого возраста. Боже милостивый. Пожалуйста. Будь справедлив. Только не Бернштейн.

– Если есть в мире справедливость, умереть первым должен я… Небольшая будет потеря, – сказал Адольф.

– Как бы то ни было, справедливости не существует.

Нойманн ответил глухо, сквозь зубы. Адольф посмотрел на него с облегчением:

– Ты прав. Справедливости нет. Все лотерея. Рождение, смерть, талант. Тем хуже для нас.

Адольф сбежал по ступенькам мастерской и влился в ревущую толпу.

Он пойдет к Изобель. Или Лени. Или Маргит. С первой же из этих красавиц, которая окажется свободна, он ляжет в постель и покажет класс. Ничего другого он не хотел.

Адольф так любил утехи, что якшался только с женщинами для утех. Изобель, Лени, Маргит – все были замужем, дорожили своими мужьями и были не прочь провести часок с Адольфом только потому, что он умел дарить им незнакомые ощущения. Под защитой брака, не желая ничего менять в своем положении, они тем самозабвеннее отдавались этому умелому любовнику, что он и не порывался вторгнуться в их жизнь. Адольф развеивал скуку, Адольф был их полуденной тайной, чем-то вроде животного, с которым они тоже превращались в животных. Сам же Адольф, после того как его бросила Стелла, очень скоро понял, что будет искать удовольствий у неверных жен. Шлюха делает свое дело, как инженер, холодно, зачастую неловко и незаинтересованно. Молодая девушка – слишком занятая собой, думающая только о том, что ее молодость драгоценный дар, – тоже неважная партнерша. Кокетка, в сущности, та же девушка, только состарившаяся и ставшая коллекционеркой. Закоренелая холостячка, если в ней не кроется доминирующий самец, ищет скорее супруга, чем любовника. Короче говоря, только замужняя женщина подходит по всем статьям: занимающая положение в обществе, но еще не пресыщенная, сексуально просвещенная, но не вполне расцветшая, знающая мужчин, но по-прежнему любопытная, она благодарна мимолетному любовнику за его мимолетность.

Адольф позвонил к Изобель. Горничная провела его в дом, оглядываясь по сторонам, словно высматривала шпионов. Изобель вышла ему навстречу.

Ей был дан один дар: длинные стройные ноги, округлые и гладкие, похожие на два воткнутых в землю вибрирующих копья. Под шуршащей шелками элегантной мещаночкой крылось дикое божество с яростной повадкой и вкусом крови. В будуаре пахло черным морозником. Тяжелый, дурманящий, чуточку тошнотворный запах. Это располагало.

Изобель прослезилась:

– Мой бедный мальчик…

Она раскинула руки и нежно обняла его. Он прижался к ее мягкой груди.

– Мой дорогой Адольф, я тебя потеряю… Ты уйдешь на войну… тебя могут ранить…

Адольф не позволил ей продолжать. Горе горем, но надо знать меру. Он хотел от нее умиления, но не отчаяния. Ему не терпелось сорвать с себя одежду и прижаться к обнаженному роскошному телу, созданному для величайшего счастья мужчин.

Он отдался ярости своего желания. Раздел ее – почти грубо, закрыл рот поцелуем и очертя голову устремился в любовь, как в бой.

Адольф вошел в нее, начал ритмично двигаться, но в голове его роилась тысяча мыслей. Неужели он умрет через несколько недель? Возможно ли умереть, когда чувствуешь себя таким живым? О чем он будет жалеть больше всего, умирая? О женщинах. О любви. Женское тело? Как? И ничего больше? Его работа художника? Он не великий художник и знает это. Пока еще нет. Во всяком случае, нет весомых, на полотне и в раме, доказательств, что человечество потеряет гения. А вот о своей мечте он пожалеет. Да. О мечте быть великим художником. То была его высокая часть. Та часть, которую он любил. До чего мягкий у Изобель живот, как это возможно? Почему нельзя остаться на всю жизнь вот так, погруженным в теплую и влажную плоть Изобель? Если меня должен убить снаряд, пусть убьет сейчас. В этой позе.

Он кончил. Член опал. Накатили страхи.

Он снова был одинок.

– Навестишь меня, когда приедешь в отпуск?

Изобель была довольна. Адольф отправлялся в мир мужчин, а она выполнила свой долг женщины. В каком-то смысле ей тоже выпала роль патриотки в этой всеобщей мобилизации. Отдых воина. Мир, ради которого и воюют.