Я — смертник Гитлера. Рейх истекает кровью - Хельмут Альтнер

Подъезжает и останавливается автомобиль командира полка. К нему подходит лейтенант. Затем машина отъезжает, но скоро возвращается. Мы строимся, за исключением унтеров и отделения связистов из числа пожилых солдат, которые к нам присоединились. Нам приказано сдать панцерфаусты и автоматы. Кладу автомат на влажную землю перед собой и отдаю боеприпасы из ранца и карманов шинели штабс-фельдфебелю Кестеру. С нами остаются только лейтенант и штабс-фельдфебель. Командир полка уезжает, и мы строем отправляемся в путь.

Для нас в деревне готова еда, и мы под проливным дождем возвращаемся и с жадностью поглощаем жидкий, но горячий суп. Затем снова отправляемся в путь. Оказывается, что впереди дорога перекрыта русскими, которые находятся в Фюрстенвальде и в Эркнере, пригороде Берлина. Мы в растерянности. Как же нам прорываться?

Будем пробовать пройти через Шторков. Та дорога все еще должна быть свободна. Мы совершаем марш по лесным тропам на юг. Постепенно проясняется, и дождь прекращается. Делаем привал. Отдыхаем. Сидим, дрожа, на влажной земле. Струи дождя текут по лицам. Лагерь вермахта пуст. Нигде ни единого признака жизни. Двери хлопают на ветру. Возле бараков валяются кучи брошенного оружия и амуниции.

Иногда сталкиваемся с теми, кто так же осторожно, как и мы, пробирается через лес. Встречный показывает нам, как срезать дорогу. Нам не нужно идти через Шторков, мы можем пройти левее. Выходим из лесу и шагаем по полю. На развилке лейтенант отправляется на разведку. Мы лежим в траве и ждем. Затем идем дальше, совершая марш по неприметным тропам через лес, по полям и по пустынным дорогам, руководствуясь картой и компасом. Говорят, что в Шторкове уже русские танки.

Появляется хутор. Хозяева заметили нас издалека и встречают горячим молоком и кофе, когда мы переходим мост, переброшенный через ручей. Эти люди пока не затронуты войной, они выпали из поля зрения остального мира. Крестьяне приглашают нас остаться, и лейтенант беседует с ними. Мы остаемся. Заходим в сарай. Гейнц Штрошн и я поднимаемся по лестнице на чердак. Ложимся на солому, сняв влажные и тяжелые шинели. В полу широкие щели, через которые нам виден пол молотилки. Спускаюсь во двор и мою ноги. Несколько моих товарищей чистят картошку. Из прачечной слышен запах теплой крови, там режут овцу. Девушки возвращаются с фермы, стуча по двору деревянными башмаками и неся полные ведра парного молока. Они угощают нас, и мы с благодарностью пьем его.

Блачек был в Кюммерсдорфе, оттуда сегодня вечером в Берлин отправляется поезд.

Во дворе царит оживление. Подают суп. Медленно темнеет. Из сараев слышится смех, там толстый Райникке упал с чердака на пол. Толстяк удивленно озирается. Он немного ушибся, но кости целы.

Мы выходим во двор и разговариваем с крестьянами. Здесь, в этом медвежьем углу, у них нет никаких новостей. Война их пощадила; они надеются, что им и дальше повезет. Хозяин фермы курит, попыхивая длинной фарфоровой трубкой. Зловонный дым окутывает его голову. Он клянется, что курит табак, выращенный в собственном огороде.

Над миром медленно опускается завеса ночи. Заходим в сарай и тихо карабкаемся по лестнице, чтобы не разбудить спящих. Я зарываюсь в солому. Гейнц беспокойно мечется во сне. Звездный свет проникает сквозь щели в крыше. Луч лунного света играет на лице Гюнтера. Снизу раздается самозабвенный раскатистый храп. Я вспоминаю ужасы и смерть недавних дней и прихожу в отчаяние.

Боже, в чем же смысл жизни?

Нас будят еще до полуночи. Я так толком и не смог заснуть, поскольку моя форма все еще остается мокрой. Дрожа от холода, надеваю влажную и тяжелую шинель и по шаткой лестнице осторожно спускаюсь вниз. Товарищи ходят вокруг сарая. То здесь, то там мерцает слабый свет.

Полусонные, собираемся во дворе, затем тихо проходим через деревню. Где-то громко и жалобно лает собака. Идем по узкой лесной тропе. Ветви хлещут по лицу. Трава блестит от вечерней росы. Нам надо быть осторожными. Русские, возможно, уже прорвались и устроили нам новый котел, возможно, даже успели замкнуть его. Прямо на ходу жую кусок хлеба и колбасу. Перед глазами качается вещмешок товарища. Мы тихо шагаем в бесконечность.

По лесу идет узкоколейная железная дорога, и издали слышен свист паровоза. Поднимаем головы. Чувствую, как мое дыхание учащается. Это — наш поезд, наш поезд!

Лес остается позади. Ветер гуляет по полям. Издали виден красный свет семафоров и слабые огни станции. Паровоз выпускает пар и как будто дрожит от нетерпения.

Лейтенант о чем-то говорит с начальником станции. Товарный поезд идет в Берлин и должен отправляться немедленно. Залезаем в холодные вагоны и ждем, прижавшись друг к другу. Пол мокрый и холодный. Вспыхивает спичка, на несколько секунд освещая наши изможденные лица. Время от времени кто-то что-то говорит. Паровоз вздрагивает. Снаружи раздаются голоса железнодорожников. Я засыпаю.

Дверь вагона со скрипом открывается. Слышится завывание ветра. Идет легкий дождь. Неожиданно раздается команда:

— Всем выйти из вагонов!

Оказывается, русские перекрыли железную дорогу.

От отчаяния хочется кричать. Еще одна надежда развеялась. В ночи свистит паровоз, выпускающий пар. Мы идем дальше, потеряв бесценный час. Шагаем по полям длинной, молчаливой колонной, полусонные от усталости, автоматически бредем друг за другом, не имея ни надежды, ни четкой цели.

Скоро выходим на основную магистраль. Иногда проходит машина, на мгновение пронзая ночную тьму светом фар. Справа летное поле[61], слева плотная стена леса. Садимся на мокрую землю и засыпаем. Мимо проезжают велосипедисты, раздаются девичьи голоса. Немного отдохнув, вновь отправляемся в путь.

Впереди деревня. Приближаемся к дорожной развилке. Под мостом тускло блестит водная гладь реки[62]. Проходим через спящую деревню, ни единый звук не нарушает тишину ночи. Читаем надпись на указателе — «Биндов».

Занимается рассвет. Солнце взошло рано и освещает пустынные улицы. Еще одна деревня. Вместе с Гейнцем захожу на крестьянское подворье, чтобы наполнить фляги водой. Рота тем временем уходит вперед, но мы наверстывем отставание.

Возле дороги разбросаны вещмешки, обмундирование и оружие. В глубине садов поблескивают окна небольших загородных домов. Отдыхаем и снова идем вперед. Слева лес с густым подлеском, зеленая листва ярко контрастирует с песком недавно отрытых траншей. Еще пять километров пути остается до Кенигс-Вустерхаузена. Там мы сможем сесть на поезд пригородной железной дороги.