Люди Домино - Джонатан Барнс

— Я так вам сочувствую, — сказала Барбара. — Есть какие-нибудь изменения?

— Не думаю, что в его состоянии произойдут какие-нибудь изменения.

— Выпей, — сказала Эбби. — За компанию.

Я сел, налил себе вина и спросил у Барбары, как у нее дела на работе.

— Вы же знаете, какие там дела. Материалов больше, чем мы можем обработать. Даже хранилище в Норбитоне переполнено. А Питер ведет себя как-то странно.

— Значит, никаких изменений, — сказал я, и Барбара услужливо рассмеялась.

— Меня постоянно посылают в экспедицию. — Пухлая девица наклонилась ко мне. — А эта женщина оттуда — ну, которая жирная и потливая. Я ее боюсь.

— Да-да, знаю, — сказал я. — Я помню. Но вы-то как поживаете?

Пока Барбара болтала о всяких пустяках, Эбби свернулась на своем стуле и угрюмо прихлебывала вино.

— Я вчера провела великолепнейший вечер с вашим мистером Джаспером, — сказала Барбара.

И тут подозрение зародилось в моем мозгу.

— Вот как?

— Очень милый человек. Такой внимательный.

Меня это встревожило, хотя я и не знал почему.

— И вы еще будете с ним встречаться?

— Наверняка, — сказала она. Голос ее прозвучал слишком уж уверенно, и она добавила: — Я надеюсь…

Эбби зевнула, потом с демонстративным удивлением посмотрела на часы.

— Боже мой — неужели уже так поздно?

— Какая занудная особа, — сказала она, как только за Барбарой закрылась дверь.

Я поставил чайник на плиту.

— Ну, занудной я бы ее не назвал.

— Она явно находит тебя очаровательным.

— Что ты имеешь в виду?

— Приехала сюда, чтобы привезти эту груду старого железа. Как-то это неловко.

— Думаю, это жест любезности.

— Жест любезности? — Мое предположение явно показалось ей нелепым. — А я думаю, она на тебя запала.

Я слышал, как закипает чайник.

— Что это ты имеешь в виду?

Эбби сложила на груди руки.

— Это видно по ее глазам.

— Ерунда. С какой стати Барбаре интересоваться мной? Так ты будешь кофе или нет?

Эбби прошлепала прочь из кухни.

— Этого еще не хватало, — пробормотал я. — Слушай, а может, ты просто ревнуешь?

Единственным ответом мне был хлопок двери — она удалилась в свою комнату.

Я серьезно подумывал — не постучаться ли мне в эту дверь, не заключить ли Эбби в объятия и не признаться ли в том, что я совершенно безнадежно и всепоглощающе влюблен в нее (и что Барбара ни в малейшей степени меня не интересует), но тут меня отвлек дверной звонок.

На пороге топтался водитель Директората.

— Берите пальто, — прохрипел он. — Старосты хотят вас на пару слов.

Я постарался как можно шумнее снять пальто с вешалки и подготовиться к уходу, но Эбби не вышла из своей комнаты, а меня снедала гордыня — и я не сказал ей, что ухожу.

У Барнаби в машине работало «Радио-четыре»[40] — передавали какую-то вечернюю дребедень с участием двух преподавателей, которые бурно спорили о раннем творчестве Герберта Уэллса.

— Ученые, — сплюнул Барнаби, когда мы проехали мимо станции Тутинг-Бек и начали обычный долгий выезд из Южного Лондона.

— Но разве вы не были одним из них? — робко спросил я.

— Ну да, — сказал Барнаби, и в голосе его послышалась еще большая, чем обычно, воинственность. — Только разница в том, что я знал, о чем говорю. И продолжал бы говорить до сих пор, если бы эти мерзавцы не подставили меня. Если бы они не состряпали этого вранья…

— Где сегодня Джаспер? — спросил я, не желая слышать еще одну вспышку раздражительности Барнаби. — Где Стирфорт?

На лице водителя появилась гримаса.

— Слишком трусливы. Настоящие бабы. Та еще парочка.

— Я не верю, что они трусы, — тихо сказал я. — Все дело в Хокере и Буне — они кого угодно напугают.

Ворчанье с переднего сиденья.

— Вы их когда-нибудь видели?

— Нет, — ответил он, хотя по тому, как он это сказал, я понял, что он лжет.

Я хотел было продолжить расспросы, но Барнаби включил звук на максимум и весь остаток пути не отвечал ни на какие вопросы.

Десятки репортеров и фотографов, которые толкутся и прихорашиваются перед домом номер десять в дневные часы, давно уже разошлись по домам, а те, кто остался — солдаты, охранники, полицейские в штатском, — все они безропотно, покорно расступились передо мной, и я снова подивился тому, что слово «Директорат» действует как лучшая из отмычек.

На этот раз я вошел в дом на Даунинг-стрит один. Барнаби остался в машине, где с мрачным видом переворачивал страницы книги «Эрскин Чайлдерс и драма утопизма: о (ре)конфигурации большевизма в „Загадке песков“».[41]

Гнетущее ощущение, возникшее, когда я решительно направился в этот мишурный дом, на сей раз, мягко говоря, было сильнее, чем в прошлый. Я прошел в библиотеку, шагнул за дверь-картину, спустился в глубины, миновал безмолвную галерею уродов и вурдалаков, на цыпочках прошел по сумеречному коридору и наконец оказался у последней камеры, этого жуткого места заточения Старост.

Охранник, чья рука, белея костяшками пальцев, крепко держала автомат, грубовато кивнул, и мне показалось, что где-то глубоко под маской военного безразличия я увидел проблеск участия, слабый намек на сочувствие.

В камере меня ждали люди-домино, они сидели в шезлонгах, а их корявые волосатые ноги покачивались взад-вперед. С моего прошлого визита здесь ничего вроде бы не изменилось — помещение было таким же безжалостно аскетичным, если не считать одного особенного нововведения.

В центре круга стоял телевизор, звук которого был включен чуть ли не на максимум. Я услышал переливы заранее записанного смеха, скрип дурацких шуток, вкрадчивый голос одного из наиболее популярных комиков, но, только узнав дрожащий фальцет собственного голоса, каким он был в мои девять лет, я, ошарашенный, понял, что смотрят эти существа.

На экране юный я вошел в декорации, которые вечно шатались, и произнес свою коронную фразу, вызвав бурю записанного на пленку веселья.

Хокер и Бун сидели, мрачно уставившись в экран телевизора, словно это была лекция по фотосинтезу, которую они должны были высидеть до конца в «Двойной науке».[42]

Меньший из двух простонал:

— Господи помилуй.

Хокер печально покачал головой.

— Я должен быть с вами откровенен, старина.

— Должен быть честным.

— Это не самая смешная штука из тех, что мне доводилось видеть.

— Давайте будем искренними, мистер Л. Это так же смешно, как чума.

— Это почти так же смешно, как… — Хокер задумался на секунду, потом хихикнул, — как прокаженная монахиня.

Отвратительная ухмылка перекосила лицо Буна, превратив его в подобие нелепой резиновой маски.

— И нам должно быть прекрасно известно.

Я встал перед ними, не забыв убедиться, что не перехожу меловую линию.

— Почему вы это смотрите? — спросил я, услышав знакомые грохот и скрежет музыкальной темы.

— Не кино, а настоящая помойка, правда, сэр?

Хокер выключил телевизор, губы его сложились в презрительную гримасу.

— Экая гадость, сэр! Первосортная вонючка!

Бун помахал руками у себя перед носом, словно прогоняя воображаемую вонь.

— Тьфу!

— Фэ-э-э!

Я позволил им закончить.

— Я хочу, чтобы вы сообщили мне, где Эстелла, — сказал я, стараясь говорить как можно спокойнее.

Хокер посмотрел на меня пустым взглядом, потом приложил ладонь к уху.

— Кто-кто?

— Эстелла, — ровным голосом повторил я, хотя и знал, что он прекрасно услышал мои слова.

— Ах да. Так и нужно было сказать! Мы собирались сообщить вам об этом в прошлый раз, но вы так стремительно унеслись, что мы не успели. Грубовато, я бы сказал. Довольно бесцеремонно.

— Чертовски неблагодарно, — сказал Бун. — В особенности с учетом того, что мы на уши вставали, чтобы вы чувствовали себя у нас как дома.

— Где Эстелла? — снова спросил я, изо всех сил стараясь говорить спокойным голосом.

Бун поднялся на ноги и обозрел крохотное пространство камеры.

— Вам этого не хватает, сэр? Прежнего шоу?

— Прежнего порядка?

— Рева грима?

— Запаха толпы?

Хотя Старосты покатились со смеху, я постарался сдержаться и прежним тоном повторил:

— Где Эстелла?

— Жаль, что вы такой никудышный актеришка, да, мистер Л.?

— Если бы у вас был хоть какой талантишко, вы бы могли сделать карьеру. А так вы теперь никто, сэр? Верно я говорю, Бун?

— Конечно нет, мой старый мандарин. Он настоящий ноль.

— Где, — мой голос начал выдавать копившееся во мне нетерпение, — Эстелла?

— Экий надоеда.

— Кто-то сильно возмущен.

— Юный мистер Ламб сегодня встал не с той ноги.

Я сверлил их взглядом.