Сестры-близнецы, или Суд чести - Мария Фагиаш

Она слышала, как он улегся и выключил свет. Спустя минуту он уже крепко спал. Алекса слушала его равномерное дыхание и чувствовала, как подступают слезы. Она расплакалась. Это несколько утешило ее, в этом она видела доказательство своего раскаяния. Твердо решив больше никогда не видеть Николаса, она припомнила проповедь пастора Штернварта из гарнизонной кирхи, в которой он живописал ужасы, на которые обречены грешники в потустороннем мире. И все же ей не так легко было искренне раскаяться, потому что муж, честь которого она оскорбила, был к ней так равнодушен.

Но уж на Бургштрассе она больше никогда не должна показываться. То, что произошло между ней и Николасом, со временем станет таким же малозначащим, как если бы она об этом прочитала в книге. И она должна стать для мужа еще более привлекательной, превратиться в образцовую офицерскую жену и хозяйку и избегать всего, что могло бы навредить их браку. Она должна забеременеть и найти свое счастье в материнстве. С этими благими намерениями она заснула.

Между тем Алекса не приняла во внимание упорство и настойчивость Николаса. Ей казалось, что все это касается лишь ее одной. Это она нарушила клятву верности. Николас был при этом только чем-то вроде инструмента, способствующего совершению ее преступления. Ей приходилось на протяжении сезона несколько раз видеть Николаса — в Королевской опере, в Берлинском замке, и еще один раз на приеме у баварского посланника при дворе Вильгельма II. И каждый раз ей удавалось избежать встречи с ним. Но в тот полдень, когда она прочитала в газете, что Митци Хан дала прощальное представление и уехала в Вену, ее вдруг с неодолимой силой охватило желание видеть Николаса.

Алекса оделась и вышла из дома. По дороге к вокзалу она попала в такую снежную метель, какой в эту зиму еще не было. Снег залепил ресницы так, что глазам вообще почти ничего не было видно. Когда она на Луизенплац хотела войти в омнибус, то поскользнулась, упала и порвала чулки. Это отрезвило ее, и она вернулась домой. Прижавшись к зеленой кафельной печи в своей спальне, она с благодарностью думала о маленьком несчастном случае, который уберег ее от нового грехопадения. То, что она все дни до конца недели провела с простудой в постели, было, как ей казалось, еще и недостаточным наказанием.

В последнюю пятницу февраля, однако, она лишилась всех иллюзий. Квартира на этот раз сотрясалась от буйного веселья, которому в этот день с детской непосредственностью предавались в Потсдаме: оглушительный хохот, двусмысленные шутки и анекдоты, разбитые стаканы, растоптанное печенье на коврах, прожженные сигаретами скатерти, густой табачный дым, смешанный с ароматом французских духов и пачулей, сверкающие голубые прусские глаза, разгоряченные щечки дам, которые затмевали цвета их алых нарядов.

Николас появился в самый разгар веселья. Он оказался под перекрестным огнем любопытных взглядов и поспешил отправиться на поиски хозяйки. Алекса находилась в этот момент в столовой и была занята тем, что накладывала тетке Розе кусок шоколадного торта. Она подняла взгляд. Рука с тортом опустилась, ложка со звоном упала на пол. Алекса залилась краской. Тетка Роза, чей инстинкт и зоркий глаз был сродни хищной птице, вся вскинулась.

— Что с тобой? — резко спросила она и проследила взгляд Алексы. — Ах. — Это было все, что она сказала.

Алекса, не обращая на это внимания, сказала:

— Наверняка тебе понравится этот торт, — и положила тетке на тарелку другой кусок. — Этот торт испекла Анна. Она наконец научилась делать торты, и у нее получается неплохо. Поэтому… — Она ясно понимала, что больше нет никакого смысла пускать тетке пыль в глаза. Она не смотрела на Николаса, но чувствовала, что он приближается. Ни в коем случае нельзя допустить, сказала она себе, чтобы он заговорил в присутствии тетки. Она шагнула навстречу Николасу и с преувеличенным весельем приветствовала его: — Добро пожаловать в Потсдам! Рады видеть вас снова!

Алексе удалось скрыть ужас, который охватил ее при его неожиданном появлении. Она протянула ему руку и почувствовала его холодные губы. Алекса не смотрела на него, но ощущала на себе его ищущий, вопрошающий взгляд. Из-за того, что вокруг были люди, они обменивались ничего не значащими фразами, но она знала, что вопрос «Когда я увижу тебя снова?» прозвучит неотвратимо и так же неизбежен будет и ответ: «В воскресенье в пять».

Только когда пожилые гости наконец распрощались, Николас улучил момент, чтобы поговорить с Алексой, которая расставляла блюда на подносе. Он положил себе ореховый торт, хотя у него и в мыслях не было его даже попробовать. Он прошептал ей, почти не размыкая губ:

— Я не хотел тебя больше видеть, но не могу. Я сойду с ума. Мне надо тебя видеть. Обещаю не прикасаться к тебе, но мне непременно нужно поговорить с тобой. Это нелепо, но я боюсь, что люблю тебя.

Алекса заметила, что тетка Роза наблюдает за ними и сказала нарочито громко:

— Попробуйте эклер, вам понравится.

— Когда же, Алекса?

Ганс Гюнтер был целиком погружен в разговор с одним лейтенантом, беседе с которым он уделил столько внимания, сколько никогда не уделял жене. Лейтенант рассказал анекдот, и майор разразился громким хохотом, он был весел, дружелюбен и полон симпатии к лейтенанту. Алекса почувствовала раздражение.

— Вы не находите, что женщины существа неполноценные? — спросила она Николаса.

Николас нахмурился, не понимая, к чему она клонит.

— Что вы сказали?

Алекса понимала, что ее вопрос не имел смысла, и ей было неловко, что она его задала.

— Я хотела сказать… что женщин не принимают всерьез, возможно, только как матерей или… — Она чуть не сказала «как любовниц».

— На это я могу только сказать, что я свою мать никогда всерьез не воспринимал, — ответил он, тихо рассмеявшись.

Ганс Гюнтер, напротив, однажды поведал Алексе, что его мать — единственная женщина, которую он глубоко уважает.

— А других женщин? — с улыбкой спросила она Николаса.

— Ну конечно, и очень многих. Тебя, например. Я должен тебя видеть. Скажи мне где и когда.

Уголком глаза Алекса видела, что тетка приближается к ним.

— В воскресенье, в пять, — прошептала она.

— Где?

— У тебя.

Тетка уже стояла перед ними.

— Я вам не помешаю? — елейным голоском спросила она.

Алекса бросила на нее гневный взгляд.

— Конечно мешаешь. Николас как раз пригласил меня участвовать в оргии в его квартире. Я дала согласие.

— Это, конечно, шутка? — спросила тетка, будучи до конца, однако, не совсем уверенной, и только с укором покачала головой. — Она просто невозможная, наша Алекса. Всегда epater le bourgeois. Нынешняя молодежь, честно говоря, для меня загадка. Никакого уважения, никакой благодарности, никакой привязанности. Я хотела бы дать вам добрый совет, милый граф. Никогда не воспитывайте чужих детей. Даже детей собственной сестры. — Она ждала реакции Алексы, но, когда та ничего не ответила, тетка, обиженная, отошла от них.

— Я ее ненавижу, — в сердцах сказала Алекса.

Николас растерянно смотрел на нее. Лицо было копией Беаты, но в голосе сквозила та же враждебность, что и в тот памятный вечер в декабре.

— Неужели?

— Да, я ненавижу ее. Я бы убила ее, но она неистребима. Если бы ее укусила гадюка, то погибла бы змея, а не она.

Он рассмеялся.

— Я люблю тебя, — прошептал он. Заметив, что к ним приближается майор, он тихо повторил: — В воскресенье.

Она отошла от него, не ответив, и присоединилась к группе, обступившей рояль, на котором молодой лейтенант со всем молодым пылом барабанил новейший шлягер. Все подпевали. Годенхаузен распорядился налить всем вина, и по всему было видно, что веселье будет продолжаться до утра. Лейтенант за роялем перешел к маршу времен войны 1870–1871 годов, который знали лишь немногие офицеры, принимавшие в ней участие. Затем последовали другие военные мотивы — о победах на Дюплеровском вале,[15] при Кениггратце[16] и Седане.[17] Николас решил уйти не прощаясь. Пьяные голоса из квартиры Годенхаузена он слышал еще и на улице.

Алекса позвонила в его дверь в четверть шестого. Николас отпустил экономку и денщика, поставил охлаждаться лучшее шампанское и приготовил на целую компанию закусок и пирожных. К обеду неожиданно потеплело. На Алексе была по-прежнему ее черная шубка. Она была расстроена.

— Я буквально без сил, — запыхавшись, сказала она. — В трамвае сидел лейтенант, который показался мне знакомым… может быть, я и ошибаюсь. Пришлось поэтому доехать до рынка, а оттуда идти пешком. Ах, мне жарко. И зачем только я надела эту шубу.

Он помог ей раздеться и проводил в салон. На пороге она остановилась.

— Мы одни?

— Разумеется. Я ждал тебя.