Беспокойство - Николай Камбулов

— А вы что же, не уехали?

— И не собираюсь. В городе устроился, на винном заводе дегустатором.

— Шутите! Для этого надо иметь специальное образование.

— А я нюхом определяю. Обоняние у меня высшего класса. Конечно шучу, техником по эксплуатации механизмов зачислили… Давай смотреть Верхневолжского и его питомцев… Хороши собачки! Ишь, черти, что вытворяют!

Он замолчал, как бы поглощенный блестящей работой собачек. «По всему видно, и сегодня не придет», — с досадой подумал об Архипе Серж. И все же на всякий случай, как бы уже по привычке, извлек из кармана газету. Пошевелился и Синявкин. Сержа обдало жаром: Синявкин протянул ему газету за 1 января… Серж еще не успел подумать, как ему поступить, а Синявкин прошептал:

— Архипа ждете? Не волнуйтесь, я Архип. Давайте вашу газету… Видали, как он выдрессировал собачек. Это невероятно! Вот дают так дают! Черти, все понимают, только сказать не могут.

Объявили выход Фросиной группы. Серж вздохнул с облегчением: «Слышишь, Хьюм, состоялось». И стал аплодировать акробатам изо всех сил. А Синявкин на ухо:

— Вместе выйдем, ангелочек.

За кулисами резь в глазах усилилась. «Нет, надо было бы сразу уйти домой. Любаша, это невероятное злодейство!» Николай Михайлович взялся за лоб — жар невозможный. Щель, сквозь которую смотрел Андрей Петрович на арену и сидящую публику, еле-еле видна.

— Рядом с ним должен быть Синявкин Константин Федотович. Посмотрите, Николай Михайлович, там он?

«Липкие руки, лихорадит всего», — подумал Шумилов и шире отвернул занавес. В глазах посветлело, и он с трудом опознал Сержа, но никак не мог рассмотреть Синявкина.

— Нельзя ли свет увеличить? Андрей Петрович, я ничего не вижу… — Шумилов повернулся к майору. — И вас не вижу…

Кто-то взял его под руку, повел на улицу по лесенкам и коридорам. Он хотел спросить, кто это его ведет, но не стал спрашивать. Думая о Серже, он вдруг вспомнил рассказ жены о приснившемся кукушонке.

— Верно, кукушонок, да еще с начинкой…

Его успокоили. Еще кто-то подошел.

— Степан, вызовите машину. Будем брать здесь. — Это голос Андрея Петровича.

— Машина за углом. И для Николая Михайловича вызвана санитарная.

— Пока не отправляйте меня. Я хочу… — Шумилов хотел сказать «посмотреть», но лишь заскрипел зубами.

…Серж, конечно, заметил Николая Михайловича и не мог пройти мимо. Людей, стоявших возле Шумилова, он принял за обычных знакомых Николая Михайловича. Подошел вместе с Синявкиным, сразу обратил внимание на отсутствующий взгляд у Николая Михайловича. Но не это его потрясло, превратило лицо Сержа в гипсовую маску… Перед ним стоял Шредер. А рядом со Шредером… Прямой. Тот самый, который в сквере напомнил ему отцовскую походку. Прямой стоял с заложенными за спину руками. И Прямой, как понял Серж, догадался, что произошло: он метнул на Синявкина недобрый взгляд. А Серж подумал: «Так вот он какой Архип… Сидели в сквере на одной скамейке. Хьюм, какой узел они развязали». Он подумал об этом почему-то не со страхом, а с досадой на то, что быстро все это случилось.

В цирке еще шло представление, на улице было безлюдно и тихо. Головокружительной погони не состоялось, душераздирающего скрежета машин публика не слышала… «Хьюм, у них здесь все по-другому…»

Мысли Сержа прервала Фрося. Она стояла на противоположной стороне улицы и, еще не зная, что произошло, звала:

— Дядь Коль, отпустите его… Сержа!

Серж вновь посмотрел на Николая Михайловича, на его неподвижные глаза, на руки, чуть вытянутые вперед, словно бы ищущие, нет ли впереди опасного препятствия. «А Стенбек, похоже, выиграл. Стенбек, этот человек теперь не опознает тебя».

Фрося еще стояла на месте, и Серж заметил, как она платком вытирала слезы и как тряслись у нее плечи.

— Ведите же меня в тюрьму! — крикнул Серж и опустил голову так низко, что видел только кусочек земли у своих ног. У носка под подошвой ботинка трепыхался край желтого листа. Серж подумал, что он как этот листок, упавший на асфальт, — жалкий, ненужный, уже потерявший всякие живые соки. И только!

Он не заметил, как подкатила легковая машина, и почти не слышал, как вдруг оживились голоса. Но голос Шредера он все же расслышал. Шевельнулась надежда на лучший исход: «Может, ошибся и Шредер остался Шредером?»

Нет, он не ошибся: из машины вышел…

— Тот самый, Виктором его звали, — сказал Сергей.

Кто-то щелкнул фотоаппаратом. Николай Михайлович вздрогнул, но не от вспышки магния, а от мысли, что он не может видеть сына.

Подбежала Фрося. Она наконец догадалась, что произошло. Лицо ее было сухим, и она, глядя то на Сержа, то на Сергея, промолвила:

— Люди, а как же я? Как же я?

Ей никто не ответил.

— За что вы его? Как же я? — Фрося заметила, что Николай Михайлович как-то странно смотрит на нее. — Дядя Коль! — Она бросилась к нему и поняла: ослеп. Фрося повернулась к Сержу, что-то хотела сказать, но но смогла — спазматический комок перехватил ей горло…

Сержа и Архипа увели. Люди выходили из цирка, делились впечатлением, громко разговаривали и смеялись, как и должно происходить в человеческой жизни. Никто не обратил внимания на «Победу», возле которой стояли Николай Михайлович, его сын Сергей, Михаил Сидоренко и Фрося, еще с ужасом думающая о Серже.

— Как же так? — прошептала Фрося и прильнула к Николаю Михайловичу. — Кто же он такой?..

И когда она узнает обо всем, что и как случилось, она придет к Николаю Михайловичу и скажет ему, еще больному, но живущему надеждой на полное выздоровление, скажет:

— Дядя Коль, спасибо им, самое сердечное спасибо товарищам Мишам, и бог знает, под каким именем эти Миши Сидоренко сражаются с хьюмами, стенбеками и сержами, всем им спасибо!

Спасибо и земной поклон!

СЫН КОМЕНДАНТА

Сашко проснулась от густого баса, доносившегося из передней комнаты. Мужской голос показался ей знакомым. «Ой, неужели это дядя Вася?» — с замиранием сердца подумала она. Дядя Вася служит на границе комендантом участка. Он редко бывает в Москве. Но когда приезжает, Сашко от него ни на шаг: расскажи да расскажи про границу…

Сашко встала с постели, быстро оделась и — в переднюю.

Верно, дядя Вася! Он уже снял тужурку и в пижаме помогает маме накрывать стол.

— Дядя Вася! — кинулась к нему Сашко и сразу оказалась у него в руках.

— Докладывай, рыжик, с какими отметками окончила второй класс?!

— Учится она хорошо, — сказала мама, — отличница. Но баловница! С мальчишками все водится.

За завтраком вспомнили тетю Маняшу. Сашко уже не раз слышала эту страшную историю: Маняша, жена дяди Васи, погибла три года назад на границе, диверсанты на нее напали и ножом в спину… Это очень страшно! Но Сашко готова еще раз послушать. Однако дядя Вася вдруг отодвигает на середину стола тарелку с котлетами и идет к окну. У него широкая спина, собой он загородил почти все окно.

— Надолго приехал? — спрашивает мама.

— Завтра улетаю…

— Кофе выпей.

Дядя Вася вновь садится за стол, а мама тихонько:

— А нельзя в другое место перевестись? Или взял бы да и рапорт на стол начальству: хватит, мол, двадцать пять лет отслужил!

— Ой, мама, что ты говоришь?! Разве дядя Вася пойдет на это! Он же прикипел к границе. О нем в газетах писали.

И верно, не пойдет.

— Нет, Лида, ты же знаешь: прикипел я к пограничной службе. — И совсем весело: — У нас там такая красотища! Тайга, реки, озера! А сколько там грибов, ягод, всякой дичи и зверья! А воздух, воздух какой: вдохнешь полной грудью и отлично чувствуешь себя! Сашко, хочешь поехать со мной на границу? В тайге лето проведешь…

Это же на край земли! Сашко об этом и не мечтала, на самую границу ехать! Конечно, дядя Вася шутит.

— О чем ты говоришь, Василий Иванович! Ее только помани пальцем, куда угодно пойдет.

— И поеду! Я ничего не боюсь. И с Алешкой познакомлюсь. Я его еще не видела. Он же мне брат двоюродный. Дядя Вася, я поеду. Поеду…

Так все это и началось, неожиданно и просто.

На аэродром ехали на такси. И мама все время расспрашивала про Алешу. Дядя Вася, улыбаясь, в ответ басил:

— Алешка у меня домашний парень, без разрешения ни шагу со двора комендатуры. Домашний, Лида, домашний.

Маме это очень понравилось, и она сказала:

— Слышишь, Сашенька, какой хороший Алешка! Ты слушай его, бери с него пример. — И к дяде Васе: — Господи, и чего ты придумал, Василий!.. Теперь мне придется переживать.

К самолету маму не пустили, она осталась за перегородкой и все говорила:

— Василий Иванович… Сашенька… Жду письма.

Когда пилоты запустили двигатели, дядя Вася привязал Сашко ремнями. Отлетали вечером, и Сашко в иллюминатор увидела густую строчку огней, с непостижимой быстротой бегущую под крыло самолета. Когда же эта строчка оборвалась, стало вдруг тихо и никакого движения не ощущалось, будто бы повисли в воздухе.