Там, где трава зеленее - Наталия Терентьева

Бумажки я вырывала из тетрадки в клеточку, в которой рисовала Варька. На верхней странице перегнутой тетрадки корявым старательным почерком было написано «М / С», а ниже шли цифры. Это Саша Виноградов играл в домино с котенком по имени «М», а котенок рукой, которая никогда не писала конспекты в институте, отмечала счет. Наши руки — не для скуки, для любви — сердца… Наши руки — не для скуки, расстегни-ка, дядя, брюки…

Да, я знала, что прощаться с домом — как с человеком. Я помню, как уезжала из маминой квартиры, в которой выросла. Мне было тошно и плохо, я долго скучала о своей комнате, об окне, из которого открывалась панорама Садового кольца, о березе, стучавшей в ненастные дни ветками о мой подоконник. А в моей новой квартире в окно были видны трубы теплоцентрали. С годами я научилась в холодное время года без градусника определять прогноз погоды — по тому, как дымят трубы. А потом перестала замечать дым и поняла, что, кроме труб, в мои окна видно небо строго на восток. Поэтому при желании можно, сидя у окна, встречать рассвет. И подросли деревья у подъезда и тоже стали стучать о подоконник…

Счастье материально. И мечты — тоже. Я смотрела сейчас на газон и видела себя беременную, сидящую на корточках возле маленькой альпийской горки, которую мы с Виноградовым сами сложили в прошлом году. Я об этом мечтала весь год — о том, как забеременею и буду охать и придерживать живот, наклоняясь к своим возлюбленным цветам.

Сейчас в доме было пусто, а я слышала Варькин смех, как она, спрятавшись в шкафу, все ждала, ждала, что я ее найду. А я не нашла — и забыла. И она стала смеяться, в закрытом шкафу. А вот здесь она обычно разгонялась и с разбегу прыгала на Виноградова, сидящего в глубоком кресле.

Я вернулась к полке с иконками — ведь что-то я здесь хотела, зачем-то подходила… Да, конечно, здесь стояли совы. Две хрустальных совы, разные — одна поизящнее, построже, в очках, другая — покряжистее. Они стояли на зеркальной подставке, а рядом с ними лежала тоже хрустальная открытая раковина, внутри ее — настоящая перламутровая жемчужина. Фигурки я купила по отдельности, когда мы три года назад отдыхали с Варей в Турции одни, а Виноградов звонил нам раз шесть в день, чтобы удостовериться, что мы вполне довольны отдыхом и не ищем себе немецких женихов.

Сов вообще-то я подарила Виноградову. Но оставлять их здесь, чтобы он попрятал, как Варькины фотографии в Митине… Я сняла с подставки кряжистую сову и поставила ее на полку в одиночестве. А жемчужину в раковине и вторую сову — забрала, вместе с подставкой.

Я знала, что все мои символы и послания — пионерский лагерь. Но уж если я не бью морду за такое гнусное предательство, могу я хоть как-то выразить себя… На кнуты, кандалы и лакированные черные ботфорты на шпильке я не решилась, так же как на свальный грех, наверно, по той же причине. Представляю, какие записочки я бы писала после этого. Хотя не исключаю, что могла бы после этого всю жизнь просидеть в уголке светлой палаты с видом на сосновый бор, разматывая разноцветные ниточки и хихикая…

Я проверила все комнаты, подвал, кухню, ванную. Вроде все. Потом мне пришлось выйти во двор и пойти в баню — там, на втором этаже как раз располагается бильярдная. Гриши во дворе уже не было. Успокоился, наверное, решила я. И услышала в кармане звонок мобильного.

— Ты, Воскобойникова, что там делаешь? — Виноградов говорил тихо, это ничего хорошего не предвещало.

— Где?

— А там, где ты что-то сейчас делаешь. Явно не то. Прекрати это.

— Саша, я собираю свои вещи. Наши с Варей книжки. Вот сейчас, например, я поднялась в бильярдную…

— Вот как поднялась, — прервал он меня, — так и спустись. Положи все, что собрала, и мотай обратно.

— Почему?

Мне не стыдно признаться, что я надеялась услышать: «Не занимайся глупостями, вы еще приедете на дачу. Я вас люблю, я идиот, мне вскипевшая сперма ударила в голову, я временно потерял рассудок, а теперь все будет хорошо».

Но он сказал:

— Не надо ничего забирать у меня в доме, когда меня там нет.

— Саша, ты же не думаешь…

— Я ничего не знаю и не думаю. Уезжай.

— Саша…

— Лена.

— Я специально приехала для этого. Я возьму только свои вещи. Да и потом — что за ерунда!.. в конце-то концов! Что у тебя брать! Газонокосилку?

— Почему нет? Я… — Он набрал воздуха в легкие. — Я ненавижу твои демарши! Убирайся оттуда! Приедешь, когда я разрешу!

— Нет.

— Да! Да! Я тебя предупреждаю…

Я отключила телефон. Мне осталось найти холодильную сумку, которая точно была в подвале. Мне так не хотелось туда спускаться, наверняка сейчас там замерли мыши… и одна обязательно откуда-нибудь выскочит, когда я начну перекладывать вещи…

В подвале, в соседней комнате с подземным гаражом, Виноградов поставил стол для пинг-понга, сделал кладовку, очень настаивал, особенно этим летом, чтобы я хранила там сезонные вещи… Да, жалко, что я не оставила здесь весь наш летний гардероб, сейчас бы было еще смешнее…

Дом у Виноградова деревянный, в нем очень хорошо дышится и очень хорошо все слышно. Поэтому я сразу услышала шаги на веранде и открывающуюся входную дверь. Шаги нескольких человек.

— Где она? — Голос был не Гришин.

Потом я услышала, как Гриша что-то негромко ответил.

— Ага, ну подождем. Эй, выходи, ты где там примерзла?

Первое, что мне пришло в голову, было так невероятно… Да нет… ну глупости какие… Мы же интеллигентные люди… Некоторые из нас очень запутались, стремительно развратились легкими деньгами, но при чем тут это…

Я спокойно взяла холодильную сумку, забыв про то, что, скорей всего, в ней-то и сидела мышь, и с отчаянно бьющимся сердцем поднялась по крутой лестнице из подвала.

— Сумочки-то оставь, руки за голову и лицом к стене!

Свет моих очей вызвал милицию либо посоветовал Грише ее вызвать. Не, сам же Гриша сподобился на такое… Только гораздо позже я вспомнила, что сын у Гриши служит где-то здесь в местном отделении. Может, это он и был? С товарищем. Но мне от этого было не легче. Есть большая разница между телевизионной милицией и настоящей. В телевизоре районных участковых играют выпускники московских и питерских театральных вузов, и никуда никогда им не деться от печати цивилизации на лицах. Все эти мальчики из-под палки, но читали Овидия, Брехта, Шекспира — и вслух, и про себя. Сейчас же на меня смотрели две морды — полупьяные, наглые, тупые.

— Тебе, блин, сказано — руки за голову! — Один стал расстегивать кобуру. Что у него там в кобуре, у полупьяного и тупого, я не знала, но наверняка что-то, из чего он может прострелить мне руку, ногу. Мою глупую голову…