Синдром Фауста - Джоэль Данн

– Нет, – покачала она головой, – всему свой срок. Через время перепрыгнуть нельзя.

Она посмотрела на меня сбоку, словно в ней все еще жила надежда, что я вдруг начну ее разубеждать, и тогда все наладится. Но я не подал вида, что понял ее намек. Да и если бы я решил не уезжать, это что, решило бы обрушившуюся на нас проблему? Страдания Абби были бы еще мучительней и дольше. Мой уход избавит ее от чудовищной участи. Видеть, как на глазах рушится такой привычный, такой ухоженный и, по сути, вымышленный мирок.

– Раньше я винила в наших отношениях Розу: ее капризы, легкомысленность, эгоизм. Ведь для нее театр продолжался и в жизни тоже. Но теперь я пришла к выводу, что еще больше виноваты мы с тобой…

– «Мы»? Ты, конечно, хочешь сказать, что я?

– И ты тоже, – кивнула она грустно. – Ведь ты ни разу меня не остановил. Разве я – не женщина?

– Что ты хочешь этим сказать? – выкатил я на нее глаза.

– Что ты всегда уступал… А мне ведь иногда так хотелось, чтобы ты рассвирепел, а я испуганно отступила…

Я откинулся на бортик ванны.

– Вот уж не знал, что в тебе спит мазохистка.

Она направила на себя струю душа и захлопала губами, как вытащенная на берег рыба.

– Это тайный грех каждой бабы. Вы, мужики, часто этого не понимаете, а мы, женщины, клятвенно уверяем себя, что женский мазохизм – мужская клевета.

Мне стало жаль ее. Я отвел в сторону рожок душа и погладил ее по мокрым волосам. А потом осторожно опустил руку и дотронулся до ее грудей. Они слегка отвисли и казались набухшими книзу.

– Как многого мы не знаем друг о друге, даже если живем рядом десятки лет, – сказал я, описывая пальцем медленные крути вокруг ее сосков.

– Руди, – попросила она. – Возьми меня еще раз. А потом еще, если захочешь…

Голос ее звучал отрывисто и отрешенно. Я прикоснулся языком к кончику ее уха, и она вздрогнула от этой ласки.

– Как хочешь и сколько хочешь, – угас ее шепот.

Я вытер ее полотенцем и повел к кровати. Когда-то ее тело было крепко сбитым и сильным. Теперь же я замечал мелкие погрешности времени и подсчитывал их про себя. «А помнишь, – говорил сам с собой, – вот этой складки сбоку не было! И этой припухлости тоже! Господи, как непривычно смотрится эта синенькая сеточка вен…»

Мне было больно за Абби, но я вдруг с удивлением подумал: а ведь так горячо сочувствую ей не я! Кто-то другой, пусть даже во мне самом. Тот Руди, который навсегда остался в доаварийном времени. Что любил и страдал, что нелюбим, а трахаясь на стороне, терзал себя за измену.

Впрочем, изменяли мы друг другу оба: я – в торопливых поисках доступных утех. Она – в своей замкнутости, в собственном «Я». Ей казалось, – отдайся она без оглядки чувствам, она потеряет свою свободу. В своей гордыне Абби не в состоянии была постичь, что свобода нужна только тогда, когда разделяется кем-то другим…

Мы не спали и почти не говорили. Я гладил ее. Ласкал, как ласкают испуганного ребенка. Но свои страхи она должна была преодолеть сама. Даже если бы я очень хотел помочь ей, все равно не мог бы этого сделать.

Абби снова прижалась ко мне. Что-то необузданное и диковатое было в этом внезапном порыве. Казалось, она хочет окончательно вдавиться в меня.

Стать единым целым со мной. Я не мешал ей. Но и не помогал тоже.

Из ее горла выдавился хриплый стон. Искривленные губы, выламываясь, рождали неразборчивое бульканье звуков. Но разобраться в этом отчаянном, полном ужаса порыве мне было не дано. Что ею двигало? Страх, что это последнее в ее жизни соитие? Немая просьба: не уходи?!

Она заснула, крепко обнимая меня. Ее нога лежала между моих ног, а рука охватила меня сверху. Я тоже задремал. Мне снилось, что мы лежим, крепко обнявшись, но не спим, боясь потерять друг друга даже во сне. Но почему-то оба мы – и я, и она – на тридцать лет моложе.

ЧАРЛИ

На мое предложение заехать за ним Руди ответил отказом. По-видимому, из-за Абби. Мое присутствие могло бы усилить и без того взвинчивающую напряженность их отношений. Ведь он оставлял дом навсегда. Он решил вызвать такси.

Мы договорились встретиться в аэропорту. Я не хотел застревать в пробке и в результате приехал на двадцать минут раньше.

Руди я заметил очень скоро. Он стоял в небольшой очереди. Как только пассажир перед ним начинал двигаться, Руди тут же подталкивал свою тележку с двумя чемоданами. Как до странного мало нужно человеку, чтобы попрощаться с прежней и начать совершенно новую жизнь.

Я направился к нему.

– Как все прошло? – спросил я его, пристраиваясь рядом с ним в очереди.

Он сразу понял, на что я намекаю, и пожал плечами:

– Без особых происшествий.

– Кого-нибудь ждешь? – продолжил я осторожно.

– Нет, – покачал он головой. – С детьми я попрощался по телефону, а Абби просил не приезжать.

– Как они это восприняли?

Он усмехнулся:

– По-моему, с облегчением. Избавились от излишней трепки нервов. Я ведь их отец: встреча со мной далась бы им нелегко.

Я согласно кивнул:

– Ты прав, Руди. Они к тебе при всем при том очень привязаны.

– А так, – хмыкнул он, – я сделал вид, что я – сволочь, и они воспримут все легче. Во всем виноват я, и только я.

Мы помолчали.

Очередь еле-еле тащилась вдоль извивов веревки. Смешно, ведь веревка – символ, но на пассажиров она действовала как на павловских собачек: условный рефлекс. Казалось бы, ведь так легко перескочить через веревку. Да что там, – снять ее с крючка. Но нет – никто этого не делает. Она – как красный свет в светофоре. Или как череп и кости на бутылке с лекарствами. Эволюция выработала в нас реакцию на запреты это – жизненная необходимость. Но срабатывают они только в знакомых, привычных условиях. Если ситуация выходит из-под контроля, все коренным образом меняется. Привычные символы теряют смысл. Возьмите толпу, которой руководит стадный инстинкт…

Запертые в веревочный серпантин пассажиры терпеливо катили свои тележки или двигали ногами тяжеленные чемоданы и свертки. Я понимал, что Руди паникует, но внешне это никак и ни на чем не отражалось. В данном случае срабатывал обратный эффект. Спокойствие и невозмутимость окружения действует на человека точно так же, как и их антиподы – паника и истерика.

– Руди, – сказал я, дотрагиваясь до его плеча, – поводов для волнений у тебя нет. С властями никаких неприятностей не будет. Я популярно объяснил сенатору, жопу которого обслуживаю, почему это так важно.

От его взгляда меня мороз пробрал по коже. Не знаю, чего в нем было больше: растерянности, испуга или отчаяния.

– Спасибо, Чарли, – сказал он хрипло, словно у него пересохло в горле.

Я вздохнул и потер кончиками пальцев лоб.