Хозяйка леса - Вера Федоровна Бабич

Мастера единодушно выражали свое недовольство. Больше всех кричал Куренков. Любомиров постучал ладонью по столу. Шум улегся.

— Я считаю… условия лесничества, — Любомиров кинул взгляд на главного инженера, — надо принять. Лесоводы нам уступают. Будем работать дружно.

— Хороша уступка! А ежели куртина ляжет поперек волока, а лесничество не захочет уйти с дороги? — горячился Куренков. — Характер Настасьи Васильевны мы знаем — железо! Нет, пущай лесоводы приходят на делянку после нас! Когда мы все построим. Так, Алексей Иванович?

Баженов притушил папиросу о край мраморной пепельницы. Анастасия Васильевна ждала его слова с затаенным беспокойством. Если он будет отстаивать свое, мастера распояшутся в лесу: главный, в случае чего, защитит. И опять ей предстоит война. Но разве за всеми участками уследишь? Штрафы за порубку — тоже не выход. И все-таки она не уступит Баженову, если он не примет условий лесничества.

— Я согласен с Николаем Алексеевичем.

У Анастасии Васильевны отлегло от сердца.

— Лес в нашем районе хороший, — продолжал Баженов. — Думаю, что лесоводам не придется нас гнать. Попробуем поработать так, как предлагает Анастасия Васильевна. А вы, товарищи, — Баженов обратился к мастерам, — не особенно слушайте Михайла Кузьмича. Он перед лесничеством грешен, и вас наталкивает на грех. Он думает так: отвечать — так всем, не мне одному. — Баженов засмеялся, засмеялись и мастера.

— Вот как вы со мной поступаете, — с дружеской укоризной покачал головой Куренков. — Ежели так, я первый принимаю условия лесоводов.

Любомиров поднялся из-за стола:

— Все. Вопрос решен, товарищи.

Анастасия Васильевна тоже встала:

— Нет, не все. А порубка куртины на восьмом? Кто отвечает? Алексей Иванович признал вину леспромхоза, но лесничество не собирается прощать. За каждое срубленное дерево мы возьмем штраф. Десятикратную таксовую стоимость. Вы оплатите все расходы по лесовосстановлению.

— Дороговато нам обойдется волок, — сокрушенно вздохнул Куренков, почесывая затылок.

— Придется вам составлять акт, Алексей Иванович, — угрюмо сказал Любомиров.

В коридоре ее окликнул Баженов. Улыбаясь, он попросил ее зайти к нему и просмотреть чертежи двадцатого квартала. Анастасия Васильевна молча прошла за ним в его кабинет. Он предупредительно развернул перед ней чертеж.

— Я очень рад, что мы с вами так быстро договорились. Откровенно говоря, когда вы грозили за куртину штрафом, жалобой в парторганизацию, я боялся совсем другого: вдруг вы перестанете ходить к нам в гости. Это было бы для меня самым большим наказанием.

На душе Анастасии Васильевны стало горько. Втайне она надеялась, еще с первой встречи, что он станет искренне помогать ей в защите леса, что в нем она найдет своего союзника. Но даже сейчас, когда, казалось бы, он помог ей, он внутренне не уважал в ней работника, равного ему. Он относился к ней снисходительно и был уверен, что всегда сумеет сделать так, чтобы она ему не мешала.

— Где вы собираетесь строить верхний склад? — спросила Анастасия Васильевна, наклоняясь над чертежом, не желая поддерживать его тон.

Баженов, улыбаясь, посмотрел на нее. Он взял циркуль и стал объясняй ей мягким, ровным голосом. Анастасия Васильевна слушала, не глядя ему в лицо.

В кабинет вошел Любомиров, взглянул на чертеж, сел, слушал объяснения Баженова и поглядывал на лесничую так, будто открыл в ней такое, чего раньше не замечал. Седая с чернью голова его была наклонена чуть вперед, живые острые глаза светились умом и иронией. Когда главный инженер закончил, Любомиров сказал, обращаясь к лесничей:

— Вы знаете, чего в вас недостает, как в работнике лесничества? Широты взгляда. Вы уперлись в свои ворота, и вас не сдвинешь никакими силами. А надо смотреть в корень вещей. Государству нужен лес. Понимаете: ле-ес!

— А вам я скажу одно. — Анастасия Васильевна обратила на Любомирова спокойный взор — Наша ответственность перед государством обоюдная: работать так, чтобы наш лес непрерывным потоком шел туда, куда требуется стране. Но это не значит, что надо рубить без оглядки. Государство нам за это спасибо не скажет.

— Вас бы на мое место! — возразил Любомиров. Ему не нравилось, когда его поучали. — Посмотрел бы я, как вы вели себя.

— Меня сажать на ваше место нельзя: у меня нет вашего опыта, знаний. А вам доверить пост лесничего — преступно.

Баженов посмотрел на ошеломленного директора и вдруг весело рассмеялся.

Из конторы Стрельцова вышла вместе с Куренковым. Стараясь идти с ним рядом, она часто перебирала туфлями на высоком каблуке.

— Все склонили головы перед лесничихой, а вы, Михайла Кузьмич, упали ниц.

— Аннушка, не подкусывай, — добродушно отозвался Куренков. Скажи, отчего промежду вами, бабами, виноват, женщинами, вражда? Ты не взвидела лесничиху, а она, сдается мне, не очень тебя жалует.

— Я не терплю ее за гонор! Власть свою показывает. Хочет быть на равной ноге с Николаем Алексеевичем и главным инженером. Парфенов знал свое место, а ей трон подавай.

— Гаврюха — тюфяк. Прямо говорю, хоть он мне и приятель. Когда он в лесничих ходил, наши вертели им, как хотели. С ним было вольготно.

— Ага, сами признаетесь, что Самоцветова зажала вас в кулак.

— Что ж поделаешь, — вздохнул Куренков.

— А кто ей потворствует? — сказала Стрельцова. Вы, главный инженер, и даже сам Николай Алексеевич.

— Эх, принесла она мне заботушки! — Куренков задумчиво посмотрел на реку, на темную купу деревьев за мостом.

— Не уступайте ей, Михайла Кузьмич. Она хочет, чтоб все под ее музыку плясали.

Куренков молчал.

— Начальница. Хозяйка леса! А у самой ни одного дорогого платья. Поселковые девушки в шелках в клуб приходят, а она в штапеле.

Куренков украдкой оглядел наряд Стрельцовой, спросил:

— Что за мануфактура штапель, Аннушка?

— Дешевый. Ситец, потом штапель.

На площади, возле магазина, Стрельцова остановилась, порылась в сумочке.

— Аннушка, а какая мануфактура у вас, баб, извиняюсь, женщин, самой дорогой считается?

Стрельцова закрыла сумочку:

— Панбархат, Михайла Кузьмич. До свидания. Мне нужно в магазин.

— Погоди, Аннушка. А в нашем магазине есть этот самый пан?

— Панбархат? — подхватила Стрельцова, и ее маленькие глазки загорелись. — Есть. Зайдемте, Михайла Кузьмич, в магазин.

Продавец любезно раскинул перед Стрельцовой отрез. Жадными руками она гладила нежную шелковистую ткань. Розовые тюльпаны, как живые, цвели на черном поле. Она представила себя в длинном платье, и ее сердце замерло.

— Вроде, ничего. — Куренков пощупал ткань, — Так это и есть… как его, Аннушка?

— Панбархат, Михайла Кузьмич. Предмет мечтаний всех женщин.

— Предмет, говоришь? — раздумывая, повторил Куренков и спросил продавца о цене.

— Дороговато… Ну, да ладно. Заверни, друг, и перевяжи красной лентой.

У Стрельцовой перехватило дыхание. Неужели ей? Вчера она говорила ему, что в субботу ее день рожденья. Куренков щедр: восьмого марта он подарил ей шелковый шарф и кожаную сумку.