Школа жизни. Честная книга: любовь – друзья – учителя – жесть (сборник) - Дмитрий Быков

С другой стороны, я понимал, что по интонации сказанного она меня вроде как хвалила, жалела и одобряла мой поступок. Но… в какой форме!? Меня, знаменосца школы, ее гордость, чья фотография не сходила со всевозможных досок почета и чья фамилия произносилась на каждом собрании и линейке только в положительном смысле… За что?..

Мы, как всегда, взяли на смотре первое место, потом победили в городе и в области. На моем выздоровлении это почти не сказалось – всего лишь добавило еще неделю постельного режима.

Прошло четыре года.

В десятом классе мы с парнями из параллельного, наслушавшись красивых слов офицеров военкомата, в большинстве своем решили поступать в военные училища. Две недели (неслыханное дело!) мы не учились, ходили по району и собирали различные документы для поступления. По коридорам школы мы бродили, не раздеваясь и не снимая шапок (высшая наглость!), заходили прямо посреди урока в классы и даже (о, ужас!) в кабинет директора и требовали внимания, подписей, слов утешения, пожеланий бодрости и отличной службы.

Хоть бы кто-нибудь из вчера еще строгих, придирчивых и непреклонных учителей сделал нам замечание?! Наоборот, нас встречали и провожали громкими возгласами и восторженными взглядами! А как смотрели на нас – будущих защитников – одноклассницы! Уже ради этого стоило затевать эту бодягу.

Увы, меня, в отличие от других парней, не пропустила вторая медкомиссия областного военкомата. Все мои сверстники благополучно прошли через все рогатки, отдали в военкомат документы и стали ждать летнего вызова на экзамены.

Но все когда-нибудь заканчивается, чтобы на следующий день вернуть нас к суровым будням. Вдруг выяснилось, что завтра же, в первый день учебы после своеобразных каникул нулевым уроком должен был пройти Ленинский зачет. А проще говоря, наша Шприц должна была опрашивать нас на тему ленинских работ. Мой одноклассник Сергей, собиравший документы в танковое училище, парень простой и без затей, отличавшийся тем, что любил отрабатывать удары на салагах из младших классов, спросил:

– Витек, а ты готовился к Ленинскому зачету?

– Ты че, когда? Мы же вместе таскались за справками, – бодро ответил я, хотя, подними меня ночью, и я мог ответить на любые вопросы по ленинским темам, поскольку учил их раньше. Мне это нравилось, и диамат с истматом отвечали мне взаимностью.

– Ага, ты-то все равно ответишь на зачете. А вот я поплыву, – уныло заявил он.

– Я не знаю как ты, но завтра я на зачет не приду. На историю первым уроком – само собой. А вот на зачет – нет, поскольку не готов.

– Ты серьезно? – Он посмотрел на меня с сомнением. – Да ты че, это же двойка за зачет – и кранты. Это же плохая характеристика, а в институт как поступать, да в то же училище? Не-е, ты подумай. Я хоть не учил, но все равно приду.

Весь его вид показывал, что он-то не дурак и подставляться под праведный гнев исторички, а заодно и комсомольской общественности не будет. Но что бы он ни говорил, какие бы доводы ни приводил, его выдавали глаза. Там стоял страх. Страх выделиться из толпы, пусть лучше со слабенькой троечкой, но зато быть в серединочке других посредственностей и слабаков, которым, хоть тресни, философия работ Ленина не давалась.

– Дело твое, – закончил я разговор. – Как хочешь, а я не приду. Скажу, чтобы она назначила другое время, и потом сдам.

Все получилось так, как я и предвидел. В 8.25 утра я подошел к кабинету истории, надеясь, что все-таки перерыв между зачетом и уроком будет. Но, видимо, не все шло по плану нашей учительницы: из-за двери неслись ее громкие возгласы. Ровно в 8.30 я недрогнувшей рукой открыл дверь, сказал: «Здравствуйте!» и прошел к своему месту. Весь класс был в сборе. И тем явственнее я ощутил гробовую и волнительную тишину. Я раскладывал учебник и тетрадь и не смотрел на Викторию. Потом пацаны мне рассказали, как у нее остановился взгляд, потом немного отвисла челюсть и очень медленно она сняла свои очки.

– Виктор, почему ты не пришел на зачет? – Тихий голос Шприца прозвучал неестественно громко.

Я как можно спокойнее объяснил причину своей неготовности и предложил через неделю сдать ей работы, поскольку изучение работ вождя революции требует времени и концентрации. Но, видимо, мое хладнокровие еще больше завело ее. Дальше последовала истерика:

– А почему твои товарищи, с кем ты ходил и собирал документы, пришли на зачет? Да кто ты такой, чтобы самому решать, когда сдавать ленинские работы? Я ставлю тебе два! Позор тебе, общественник! Я подпорчу тебе характеристику, ты у меня не поступишь в институт! Я еще подниму вопрос на партбюро о твоем поведении и твоем членстве в комсомоле!!! Я хотела помочь тебе с институтом, но после этого – ни за что! Вот помогу Кайгородскому и Рязанцевой. А тебе – нет, нет, нет! Ты слышишь?

Слюна летела у нее изо рта, красивая шаль съехала с плеч и упала на пол. Краем глаза я видел, как дежурные подхалимы уже хотели подбежать и поднять шаль. Но испугались свирепого взгляда, которым она обвела весь класс после грозной речи. Большая грудь ее высоко вздымалась, дышала она громко и хрипло. Потом рухнула на стул, достала платочек из сумочки и вытерла лоб.

Я стоял возле парты и молчал. Удивительно, но я, обычно умиравший от страха и от половины подобных слов, был спокоен и смотрел на висящую на стене карту битвы под Москвой, вспоминая все книжки, прочитанные на эту тему. Она была права и не права. Но мне уже было в тот момент все равно. Я пошел до конца. Слава богу, у нее хватило ума не выгнать меня с урока: история-то была здесь не при чем. Зная ее характер, я прочитал параграф не один раз, а два, чтобы, если меня вызовут к доске, материал отлетал у меня от зубов. Но в глубине души, немного изучив за два года ее поведение, я сильно сомневался, что в таком состоянии она меня вызовет. Слишком была гордой и ставила себя выше какого-то сопливого мальчишки. Она успокоилась, усадила меня, огласила результаты Ленинского зачета и неожиданно, не спрашивая домашнего задания, стала давать новый материал.

Это был чуть ли не единственный случай за все мои десять лет школы, когда я чувствовал свою правоту и нравился себе за этот поступок. Вся остальная жизнь школяра состояла из страха, комплексов, переживаний, слез и всего остального чувственного дерьма, которое можно было назвать одним словом, отбросив восторженные слюни по поводу чудесных школьных лет, – унижением.

Прошло еще семь лет.

Виктория Богуславовна сдержала свое слово. За Ленинский зачет я получил два балла, и оставшиеся несколько месяцев школы меня поносили за это, одновременно вручая грамоты и подарки за общественную работу, что было постоянной темой для местных шутников, и не только в моем классе. По истории в аттестат я получил «четыре», хотя знал предмет на «пять с плюсом». В том числе и по этой причине поступил не туда, куда хотел, а куда смог. Окончил институт, отслужил в армии и неожиданно на одном из оживленных городских перекрестков столкнулся с Викторией Богуславовной. Я торопился, нервничал и хотел сделать вид, что ее не вижу. Но она заметила меня и закричала:

– Виктор, Виктор, Виктор…

Что мне оставалось делать? Я остановился, повернулся, подошел и поздоровался. Она еще больше располнела, тяжело дышала и опиралась на палочку. Ей было жарко в душный июньский день. Она посмотрела на меня своим тяжелым взглядом и сказала то, что я от нее никак не ожидал:

– Я знаю, ты женился. Поздравляю и желаю тебе счастья.

Больше я ее никогда не видел. Потом, через одноклассниц, я узнал, что умерла она в ужасных условиях. Старая, немощная, она не могла передвигаться из-за своей полноты и умерла в одиночестве. Грустно – друзей она так и не нажила…

И меня даже полвека спустя никак не отпустит обида от этого: «У, гнида…»

Татьяна Мирошник

Если б было все равно, люди лазили б в окно…

1985 год. Выпускные экзамены в харьковской школе № 17. История и обществознание. Длинный стол, за которым сидят Марк Аронович Коган, наш учитель истории, директриса и учитель-ассистент. Перед ними тридцать три билета. В каждом по три вопроса. Захожу в класс в числе первых – я из хороших учениц. Беру билет. Переворачиваю: № 33… Подкашиваются ноги. Ни одного вопроса не знаю, но понимаю, что Марка Ароновича подвести не имею права. С замирающим сердцем иду за парту готовиться, сама не знаю к чему…

…Марк Аронович – яркая личность, удивительный учитель, фанатично преданный своему предмету. Уроки у него проходили как одно мгновение: интересно, увлекательно, с невероятными экскурсами, словно путешествия в прошлое. Но если кто-то пытался помешать ему вести урок, он устрашающе надвигался всей своей массой на провинившегося: «Я что-то не так сказал?!» Если ученик, отвечая, путался в датах и при этом хотел оправдаться, типа: не все ли равно, в каком году – в 1837-м или в 1838-м, глаза Марка Ароновича вспыхивали испепеляющим гневом. Звучала его знаменитая фраза: «Если б было все равно – люди лазили б в окно! Но ведь ходим…», – и весь класс хором добавлял: «…В двери!».