Последний император - Пу И

И хотя часы дворца Юйцингун были устрашающе огромны, у человека, который жил в нем, не было представления о времени. Достаточно посмотреть книги, которые я читал, чтобы в этом убедиться. Главными моими учебниками были "Тринадцать классиков". Дополнительным материалом служили своды семейных укладов и описание подвигов предков, а также история основания Цинской династии и т. п. С четырнадцати лет я стал изучать английский язык. Кроме "Учебника английского языка", я прочел всего лишь две книги — "Алису в Стране чудес" и перевод "Четверокнижия" на английский язык. Были также занятия по маньчжурскому языку, однако не успел я выучить буквы, как занятия прекратились в связи со смертью моего учителя И Кэтана. Короче говоря, я не изучал ни арифметики, ни тем более физики и химии. Про свою родину я читал только в книге о "реставрации Тунчжи и Гуансюя", а о загранице знал лишь по удивительному путешествию, которое совершил вместе с Алисой. О Вашингтоне, Наполеоне, изобретении паровой машины Уаттом, Ньютоне вообще ничего не слышал. Познания мои в области космоса ограничивались тем, что "первозданный хаос сотворил две формы, две формы сотворили четыре символа, четыре символа сотворили восемь триграмм". Не будь у наставника желания просто поболтать со мной в свободное время, не начни я читать беллетристику, я бы и не знал, в какой части Китая расположен Пекин и что рис, оказывается, растет на полях. Когда разговор касался истории, никто из наставников не желал развенчивать легенду о фее с горы Чанбайшань. А когда речь заходила об экономике, никто даже не упоминал, сколько стоит цзинь риса. Поэтому я долго верил, что мои предки родились оттого, что фея съела красный плод и что перед каждым человеком во время еды стоит стол, полный яств.

Я прочел немало древних книг и должен был бы иметь определенные знания, однако в действительности их не было. Сначала я учился без всякого старания и, постоянно ссылаясь на нездоровье, не ходил на занятия. Когда же мне просто очень не хотелось заниматься, я просил евнухов передать наставникам, что они могут денек отдохнуть. К десяти годам я проявлял значительно больше интереса к огромному кипарису, который рос за дворцом Юйцингун, чем к книгам, изучавшимся во дворце. Летом по кипарису не переставая сновали муравьи. Они вызывали у меня большое любопытство, и я часто сидел около дерева на корточках, наблюдая за их жизнью, кормил их крошками, помогал перетаскивать корм, зачастую забыв о собственной еде. Затем я вдруг заинтересовался сверчками и дождевыми червями и велел принести множество древних фарфоровых чашек и чанов, чтобы держать их там. Интерес к чтению книг у меня ослаб, и когда я доходил до скучных, сухих и неинтересных мест, я только и мечтал о том, чтобы выбежать во двор и навестить моих "друзей".

В десять с лишним лет я стал постепенно понимать необходимость учения. Меня интересовало, как стать "хорошим императором", почему император есть император и какие существуют непреложные истины, объясняющие это положение. Меня больше интересовало содержание книг, а не их литературная форма. Содержание, как правило, говорило о правах императора и очень мало о его обязанностях. Правда, один мудрец однажды сказал: "Народ всего важнее, божества земли и злаков следуют далее, а монарх им уступает"; "Если монарх рассматривает своих подданных как траву, то народ будет видеть в монархе своего врага" и т. п. Однако куда больше предостережений высказывалось в адрес чиновников и простых людей. Например, "правитель должен быть правителем, подчиненный — подчиненным, отец — отцом, сын — сыном". В первом моем учебнике, "Сяо цзине", устанавливался моральный закон, гласивший: "Начинай со служения родителям, а кончай служением монарху". Все эти ласкавшие слух изречения я слышал из уст наставников еще до того, как стал их изучать. Они рассказывали мне значительно больше, чем было в книгах, и не случайно именно эти рассказы оставили в моей душе более глубокий след, чем собственно древняя литература.

Многие, кто учился в старых школах, заучивали книги наизусть. Говорят, что это действительно принесло им немалую пользу. Я не мог этого ощутить, ибо наставники никогда не заставляли меня учить наизусть, а ограничивались лишь тем, что прочитывали текст несколько раз в классе.

Вероятно, они тоже понимали, что тексты следует запоминать; поэтому было решено, чтобы я, отправляясь к императрице на поклон, прочитывал ей вслух заданный текст; кроме того, каждое утро, когда я вставал с постели, главный евнух, стоя около спальни, несколько раз громко читал урок, пройденный накануне. Никого не касалось, сколько я мог запомнить и хотел ли я вообще что-нибудь запоминать.

Наставники никогда не проверяли моих уроков и никогда не давали мне тем для сочинения. Я помню, что написал как-то несколько парных надписей, одно-два стихотворения в жанре люйши. Но мои наставники никак не прокомментировали их и тем более не внесли никаких исправлений. На самом деле в детстве я очень любил сочинять. Однако поскольку во дворце не придавали большого значения этой забаве, мне оставалось писать лишь для собственного удовольствия. К тринадцати-четырнадцати годам я прочел немало книг. Например, я прочел почти все, что относилось к неофициальным историям и запискам Минской и Цинской династий; исторические романы, изданные в конце эпохи Цин и в первые годы республики; приключенческие романы об отважных рыцарях и детективные истории, а также издававшиеся издательством "Шанъу иньшугуань" сборники новелл и т. п. Став постарше, я прочел некоторые английские рассказы. В подражание этим китайским и иностранным древним и современным произведениям я сам сочинил немало "удивительных историй", снабдив их собственными иллюстрациями; сам сочинял и сам читал. Я даже посылал рукописи под вымышленным именем в редакции газет, и почти все они не были приняты. Помню, однажды под именем Чжэн Цзюнлина я послал в местную газету переписанное мною стихотворение одного из минских поэтов. Редактор "попался на удочку" и опубликовал его. "Попался на удочку" и мой учитель английского языка Р. Джонстон, который позднее перевел его на английский язык и включил в свою книгу "Сумерки Запретного города" как свидетельство поэтического дара его ученика.

Хуже всего у меня обстояло дело с маньчжурским языком. Я учил его несколько лет, но знал всего лишь одно слово — "или", означавшее "вставай". Это был необходимый ответ на вежливую фразу, которую произносили, стоя на коленях, маньчжурские сановники всякий раз, когда выражали свое почтение.

Когда мне было девять лет, наставники придумали еще один метод, способствовавший, по их мнению, моим занятиям. Мне подыскали соучеников. Каждый из них ежемесячно получал вознаграждение в 80 лянов серебра и право въезда в Запретный город верхом. Несмотря на то что уже существовала республика, в среде родственников императорской семьи такое право по-прежнему считалось большой честью. Подобной чести были удостоены трое: мой брат Пу Цзе, Юй Чун (сын моего двоюродного брата Пу Луня, мой соученик по китайскому языку) и Пу Цзя (сын моего Дяди Цзай Тао, с четырнадцати лет мой соученик по английскому языку). Соученики удостаивались еще одной "чести" — получали в классе наказание вместо императора. Благо, существовало Древнее изречение: "Когда ошибается князь, наказывают птицу". Поэтому, если я плохо занимался, учителя наказывали моих соучеников. Мой младший брат Пу Цзе практически был избавлен от этого, в основном доставалось Юй Чуну. Во дворце Юйцингун лучше всех успевал по китайскому языку Пу Цзе: дома с ним занимался еще один учитель. Хуже всех получалось у Юй Чуна. И не потому, что у него не было дополнительного учителя. Просто когда он читал хорошо — его ругали, читал плохо — тоже ругали, и у него пропал всякий интерес к занятиям. Его крайне низкие успехи являлись, можно сказать, следствием занимаемой им "должности".