Урощая Прерикон (СИ) - Кустовский Евгений Алексеевич

Впереди раздалось громкое ржание и отборная мужицкая ругань — это загнанная Кавалерией лошадь Прерикон предприняла еще одну попытку сбежать. По всей видимости, ожерелья арканов будут украшать шею этого неотесанного карбонадо до тех пор, пока вследствие огранки, из кобылы не выйдет прекрасный черный бриллиант. Именно из-за этой лошади, которую бандиты в шутку прозвали Бедой, а ее укрощенную, покорную подругу — Победой, их путь назад тянулся так медленно, словно они не налегке ехали, но шли караваном в десяток повозок. А еще из-за дождей, которые ударили на второй день после Дела у Змеиного каньона, — так разбойники теперь называли то приключение между собой. Теперь все время было мокро и сыро, но хотя бы с питьевой водой проблем не возникало — можно было строить маршрут по западным прериям без жесткой привязки к источникам.

Особенностью ливней региона было то, что они лили редко, но сильно и долго, и иногда, полив беспрерывно в течении пяти-шести часов, делали затяжную паузу, останавливаясь на час или два. Они прекращали лить, будто собираясь с силами и проверяя запас жидкости в тяжелых и спелых гроздьях черных туч, а проверив, начинали дождить снова. Слезы неба копились в течении трех с половиной сезонов из четырех, чтобы за остаток четвертого оживить пустошь внизу. Даже такие опытные мокрушники, как Кнут и пока еще его свора головорезов, чувствовали себя не в своей тарелке при таком уровне влаги и начинать движение решались только когда небо «затыкалось», как говорил Кнут, — с такими манерами ему точно не стоило попадать к дикарям в рабство. Для вольного же народа слезы неба были священны, даже Огненноликие — эти кровожадные отступники — не решались воевать в такое время, как по практическим сложностям ведения мокрой войны, так и в силу своих предрассудков. Племя вороного крыла из песков выходило в саванны, где осадков было больше, и там праздновало, следуя той же традиции, что и Пепельногривые.

Бандиты ночевали у Скалы в форме скакуна, укрывшись под его каменным брюхом, где в целости и сохранности их возращения ожидали телеги и припасы, оставленные ими в спешке, а также новые припасы, которые достал Лассо-Пит. Их, правда, было совсем немного, они все умещались в нескольких корзинах, которыми была обставлена огромная бочка с соленой рыбой. Рыбу все в банде ненавидели, за исключением старины Билла, который любил, кажется, все съедобное, и бочка в связи с этим была тем неприкосновенным резервом, к которому подходили в последнюю очередь, если уж совсем больше есть нечего, да и тогда выжидали денек-другой на голодный желудок, вдруг что-то еще подвернется?

Вечером Кавалерия узнал подробности поездки Пита. Он неожиданно для самого себя был приглашен на собрание авторитетов банды, где те должны были решить, куда и как сбывать кобыл, а также, что делать с Бедой, которая в неукрощенном виде никому не сдалась. Приглашен, конечно же, не Кнутом, а Миражом, но обошлось без возражений первого. Кнут, этот крыс, теперь старался быть тише мыши и лишний раз не пробовать свою власть на зубок.

Лагерь вставших на ночевку разбойников напоминал в этот раз огромное гнездо. Пространства под брюхом каменного скакуна было, конечно, много, но не то что бы бесконечно, а бандитов имелась целая куча и всем им требовалось место подальше от дождя. Разбойники развели костер в самом центре лагеря, единственный в этот вечер, и тем ближе к костру лежал бандит, чем ценнее он был для банды. Мелким воробушкам оставалось мокнуть под дождем, все большие и важные пташки сидели в самом центре гнезда, в сухости и тепле. Вокруг них, как баррикады, были поставлены телеги. Они опирались на них спинами и молчали, вместо того чтобы, как планировалось, говорить о делах.

Здесь был Мираж, сидел с задумчивым видом, широко расставив ноги и уперев в них локти, а подбородок подперев кулаками. Он поглядывал в огонь, будто пытаясь в его языках разглядеть будущее, как делает Тот, кто читает огонь — известный на все прерии шаман клана Укротителей — или любой другой шаман Огненноликих. Мираж опирался не на телегу, как все прочие, а на спину лежащего на боку Джека Решето, она была мягче, удобнее и безопаснее. Вообще, он здорово сдружился с Джеком за последние пять дней, а тот не возражал этой дружбе и всячески поощрял ее, чувствуя, как и все нахлебники, в Мираже потенциального и перспективного кормильца.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Джек храпел, ему было все равно, куда его занесет жизнь дальше, лишь бы есть, пить, спать и не умирать. Он этим своим безразличием ко всему, кроме самого важного, был схож с Кавалерией, как никто другой из их банды. Пожалуй, только этим одним они между собой и пересекались, в остальном же составляя полную противоположность друг другу. Джек не был таким уж большим авторитетом в банде, он был просто здоровенным мужиком и мог ударом кулака растереть в пыль камень, так что ни у кого из собравшихся не возникало сомнений в том, что Джек сполна заслужил свое место у костра.

Ему очень быстро простили недавнюю промашку с лошадьми, едва не поставившую под вопрос половину их добычи. Можно сказать, что он всем своим грозным видом заставил их поскорее забыть. Многие, наоборот, были бы благодарны Джеку, упусти банда из-за него Беду. Эти многие были приставлены следить за неугомонной кобылой, которой было наплевать на дождь и начавшуюся ближе к вечеру грозу. Лошадь думала только о том, как бы сбежать и вернуться к своим. Крики несчастных то и дело слышались в ночи под аккомпанемент из раскатов грома, конского ржания, стука капель и завываний ветра, когда кобыла вырывалась из их рук, а им приходилось гнаться за ней под проливным дождем и взглядами кошмаров, прячущихся под покровом ночи. Впоследствии двое из этих шести приставленных к Беде бедолаг заработали себе воспаления легких и слегли в горячке и кашле. Вскоре они скончались в обществе друг друга, оставленные своими в степи без еды и воды и, должно быть, возненавидев каждый миг, проведенный ими вместе, вплоть до последнего вздоха. Их мясо упокоилось в желудках стервятников, а кости похоронила прерия в высокой траве, всегда поднимающейся после Слез неба. Как и в стаде бизонов, в банде не ждали отстающих.

Ближе всего к костру сидел в тот вечер Старина Билл. Ясное дело, Билл был никакой не авторитет и цены не имел уже давно, просто, когда дело касалось того, куда бы пристроить свои старые кости, Билл отличался огромной ответственностью и сразу же приобретал свойство компактности. Теперь он стан площе, чем лист табака, только что заброшенный им себе в рот, и втиснулся между телегой и задницей Джека. Отрывая свои длинные, костлявые руки от огня, Билл изредка поглядывал на других сидящих у костра людей, как бы спрашивая у них, не возражают ли они его присутствию в их круге, но те не обращали на него внимания и уж тем более не возражали. Вы же не станете оставлять антиквариат под открытым небом? Тем более в такую ночь. Равно как и не станете с ним разговаривать, если только совсем не сбрендили. Билл сидел у костра, в сухости и тепле, как раз на правах старинной, антикварной мебели. Причем не изысканной мебели, которую можно пристроить за баснословные деньги у какого-нибудь ценителя прекрасного, но самой обыкновенной, только очень хрупкой и ветхой, которой только в лавке старьевщика и место, если не на свалке. Впрочем, пока его кости были в целости и сохранности, старика нисколько не задевало подобное отношение, его вообще уже ничего не задевало, он ничего не чувствовал.

Прямо напротив Билла, по ту сторону костра, сидел на тюке с вещами Лассо-Пит, он был одет с иголочки, носил на голове новенькую десятигалонную шляпу — замену его старой, ротанговой. У тюка пита лежало новенького банджо, у которого уже не хватало одной струны, видимо, не выдержавшей буйного нрава своего хозяина.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Свет, отброшенный языками пламени, блестел на его сапогах из змеиной кожи, а также на оставшихся трех струнах и металлическом ободке музыкального инструмента. Этот же свет придавал подпорченному в недавнем времени лицу ковбоя сходство с картинами одного знаменитого художника времен королевства Фэйр, — Эрнесто Серра, живописца и сюрреалиста, впервые скрестившего портрет с натюрмортом и маринистическим пейзажем.