К морю Хвалисскому (СИ) - Токарева Оксана "Белый лев"

Новгородцы отдали должное и мерянским красавицам, и щедрому угощению, но прежде всего, не заходя в деревню, отправились на буевище. Следовало предать земле павших в бою. К счастью, за прошедшие два дня благодаря неусыпной заботе Муравы их число не увеличилось.

Совершив погребальный обряд, воины долго и с наслаждением парились в знаменитой на всю округу баньке. Дед Райво водил приятельские отношения с Банником, и потому пар у него был всегда сухим, обжигающим только ноздри, прогревающим самые простуженные кости и на редкость легким. И только очистив тела и души от скверны убийства и присутствия смерти, отрезав алчущим мести душам датчан всякий доступ к человеческому жилью, новгородцы, наконец, сочли возможным войти в деревню.

***

По давно заведенному обычаю угощение накрыли в доме старейшины. Шедшие на битву, а попавшие на пир охотники из соседних деревень тоже пожаловали к столу. Их оружие заняло свое место на стенах рядом с оружием хозяев и новгородцев.

– На кого же вы это все приготовили? – с улыбкой спросил Вышата Сытенич, разглядывая ощеренные стрелами тула и недружелюбно ухмыляющиеся во всю ширину отточенных лезвий тяжелые топоры. – Уж не на нашего ли знакомца Бьерна Гудмундсона? Чем он вам не угодил?

Тут разом заговорили все, заговорили возмущенно и громко, перебивая друг друга, путая мерянские слова и словенскую речь. Так говорят о наболевшем, о свежей, еще не изглаженной временем обиде.

Меряне, так же, как и мурома, и их славянские соседи вятичи вот уже не одно поколение платили дань хазарам, как еще при дедах было заведено. Сборщики дани приходили из степи, забирали что положено и уходили обратно в степь. Однако в этот год вместо знакомого темнолицего тиуна в ближайшие к Щукам деревни пожаловал со своей ватагой Бьерн.

Наложенной хазарами дани ему и его хирдманам показалось мало, и он потребовал, чтобы дали вдвое больше, а то, дескать, не хватает на прокорм ему и его дружине. Меряне пытались протестовать, но из этого не вышло толку: что могли сделать необученные ратному делу, почти безоружные охотники против матерых головорезов. Викинги только побили их и сами взяли то, что пожелали: где меха, где серебряные и золотые украшения, а где и девчонок, которые показались краше других. А в деревне Утки, где кто-то из охотников ранил одного из Бьерновых людей, вспороли старейшине брюхо и заставили шагами измерить длину собственных кишок…

– Мы решили не дожидаться подобной напасти, – подытожил повествование сородичей дед Райво. – Собрали мужчин со всех окрестных деревень, вооружились чем смогли да устроили засаду, как наши предки делали. Да ты нас, хвала Куго-Юмо, опередил.

Старейшина посмотрел на Вышату Сытенича с глубокой благодарностью, потом вздохнул, и глаза у него сделались виноватыми, как у умной собаки, которая в пылу горячей драки нечаянно укусила хозяина.

– Ты уж, батюшка боярин, не серчай на нас, глупых, что так неласково по-первам встретили, – продолжал он. – С нами там Утичи стояли. Они как увидели пестрый корабль, так, не дожидаясь приказа, стрелять начали.

– Да уж, – проворчал в седые усы дядька Нежиловец. – После того, что датчане у них натворили, сдержаться трудно. А я-то, старый дурень, еще надеялся с этими нелюдями дело миром решить.

Вышата Сытенич обвел внимательным взглядом собравшихся в доме охотников.

– А ну-ка храбрецы! Кто из вас пришел из деревни Утки?

Парни и мужи притихли. С новгородским вождем ссориться не хотелось, чай, второй раз он отвел от деревни беду. Но не выдавать же сородичей на расправу.

Вышата Сытенич все понял, по достоинству оценил тихую храбрость робких лесовиков, и в его синих глазах загорелись лукавые огоньки.

– Ну что притихли? – усмехнулся он. – На реке вы показали себя куда более бойкими. Вон, какой страх на моих людей навели, они, чай, до сих пор опомниться не могут.

В золотисто-рыжеватых и русых бородах охотников замелькали робкие улыбки. Поверить в то, что деревенские жители напугали отчаянных мужей, только что в капусту порубивших озверелый датский хирд, они не могли. Стало быть, боярин шутит, а значит настроение у него хорошее. К тому же вся округа знала, что Щуки не видали от него ничего, кроме добра.

Гости расступились, и к боярскому месту протиснулись четверо коренастых парней, похожих друг на друга одинаковыми «уточкой» носами. Они заметно нервничали, то и дело облизывая пересыхающие губы.

Вышата Сытенич пристально посмотрел на них, и лицо его посерьезнело.

– Когда вернетесь домой, – сказал он. – Сходите на могилу своего старейшины. Скажите ему, пусть спит спокойно. Мы видели, какого цвета у Бьерна и его людей потроха.

Новгородцы прогостили в Щучьей Заводи три дня. Парились в бане, отдыхали, долечивали раны, покупали у хозяев меха, обменивая их на товары новгородской земли. Белен с приятелями ходил на охоту, но, увы, ничего не добыл. Зато пятнистый Малик каждый день притаскивал из лесу по полудюжине зайцев и тетерок, а один раз на виду у всех с одного прыжка завалил вышедшую в недобрый для нее час на лесной прогалок легконогую косулю. Мерянские охотники, глядя на пятнистое диво, только в затылках чесали: вот кабы так же приручить лесную кошку рысь. А их неугомонные сынишки целыми днями не давали Лютобору прохода: дай котика погладить!

Охотников же помоложе больше привлекало диво иного рода. Всеми правдами и неправдами они пытались проникнуть в примыкающую к дому старейшины просторную клеть, в которой разместились раненые, ибо только там в эти дни удавалось увидеть новгородскую боярышню. Лесные жители заглядывали внутрь и выходили с ошарашенным видом: «Нешто бывает на свете подобная красота!?»

Дед Райво, видя это, только белой головой качал да в шутку пенял боярину:

– Совсем головы потеряли, точно туры по весне. Что делать с ними буду, когда свою красу ненаглядную увезешь?

– Ничего, дай им только срок, – отшучивался Вышата Сытенич. – Жены да невесты их быстро в чувство приведут. Следи только, чтобы обошлось без жертв.

Про жертвы боярин, впрочем, говорил зря: мерянские девчонки и сами думать забыли про своих неотесанных лесовиков и вовсю расставляли сети на залетную дичь. Мурава же наоборот по своему обыкновению лишний раз от работы глаз не поднимала: тех, кто более всего пострадал в битве, решили оставить на попечении Щук, и боярышня хотела сделать все, чтобы уход за ними оказался для радушных хозяев как можно менее обременительным.

***

Помощь требовалась не только людям: Малова ладья нуждалась в основательном и продолжительном ремонте. После тщательного ее осмотра купец оставил всякую надежду на торг в хазарской земле и вернулся в клеть, чуть не плача, с тяжелым сердцем подсчитывая убытки. Увидев боярина, он воззрился на него с мольбой:

– Вышата Сытенич, соседушка! Выручи еще раз меня невезучего!

– Что случилось?

– Товар у меня пропадает: товар красный, недешевый; зуб рыбий; скоры, мед. Возьми его, соседушка! Прибыль себе оставишь, а мне хоть бы свое вернуть!

– Да как же я его возьму-то? – озадаченно проговорил Вышата Сытенич. – У моей ладьи трюм раза в два меньше и весь забит.

– Так у тебя же нынче два корабля! – не понял его Мал. – Датчанин вон, какой вместительный оказался, еще и место свободное осталось. И кормщик у тебя теперь второй есть, дай Велес ему здоровья.

Он указал на сидевшего неподалеку Лютобора. Русс зашел в клеть проведать Соколика. Купеческий сын привязался к нему как к родному и иначе, чем братом, не называл. Лютобор подбадривал юношу. Рассказывал, как сам во время осады Хандака неосторожно подставил грудь под арабскую сулицу. Показывал две небольших, но не ставших от этого менее страшными отметины на груди и на спине.

Боярин вопросительно посмотрел на молодого воина:

– Что скажешь? Не надоело ли еще на непочетном месте сидеть?

Лютобор равнодушно пожал плечами.

– Твоя воля, вождь, – спокойно ответил он. – Оставишь на весле – буду грести, определишь к кормилу – поведу драккар, мне не привыкать. Да только, окажись я на твоем месте, в хазарскую землю на этом корабле ни за что б не пошел.