Мечта каждой женщины - Моника Айронс

– Который час? Черт, уже больше семи. Мне давно пора ехать, – пробормотал он. – Прошу извинить за причиненное беспокойство.

– Я рада, что мы поговорили, – произнесла Палома, вновь пытаясь проложить путь к его сердцу. – Теперь мне будет легче понимать тебя.

– Что тут понимать? – Он пожал плечами. – Я вел себя как последний дурак и попросил за это прощения. Ты проявила ангельское терпение, но в дальнейшем тебе незачем подстраиваться под мое настроение. Обещаю, что избавлю тебя от подобных сцен.

Они чуть не вскрикнула; «И даже когда мы поженимся?» Но слова не желали складываться и фразу. Все, что казалось реальным минуту назад, исчезло без следа. Антонио стал таким же чужим, как и прежде.

Но Палома все-таки сделала последнюю попытку.

– Нет ничего плохого в том, что настроение меняется. Не может же человек быть всегда вежливым, всегда безупречным? Я вчера тоже вела себя не лучшим образом.

– Боюсь, я переиграл. В первый и последний раз. А теперь, если ты не против, закроем тему.

Они подошли к дому.

– Пожалуй, мне лучше зайти с черного хода. Не хочу, чтобы мама видела меня таким. Не говори ей ничего, ладно? – попросил Антонио.

– Само собой, – кивнула Палома и тут же предостерегающе прошептала: – Эй, осторожнее!

В дверях стояла донья Долорес и возмущенно оглядывалась. Антонио успел спрятаться за деревом, а Палома поспешила ей навстречу.

– Все дело в Паломе, – объяснил Антонио. – По-настоящему он хочет видеть только ее. Это насчет коллекции.

– Что ж, ты сделаешь себе имя, дорогая! – Донья Долорес довольно улыбнулась, – Никто еще не удостаивался такой чести. Разумеется, мы примем приглашение.

Антонио выглядел совершенно равнодушным, будто имя Федерико Ортуньо не вызывало у него ровно никаких чувств. Палома не могла не позавидовать его выдержке.

К этому времени жизнь Паломы на вилле Торрес-Кеведо стала размеренной и уже привычной. Хозяйка дома была часто занята в своем благотворительном комитете, и Палома использовала это время для посещения музеев и картинных галерей. Они встречались дважды в день, за завтраком и за ужином, иногда ходили в театр, иногда в ресторан. Если собирались пойти в оперу, Антонио почти всегда присоединялся к ним. Палома заметила, что из всех искусств больше всего его привлекает именно опера. Комедии его не веселили, драмы утомляли, балет вгонял в тоску.

Палома благополучно отыскала кольцо и надевала его тогда, когда надо было показаться на людях. В остальное время оно хранилось в шкатулке у нее в комнате, и девушка объясняла это тем, что боится потерять столь дорогую вещь. Антонио пару раз приглашал ее в ночной клуб, и они неплохо проводили время, однако близость, возникшая между ними в саду, больше не возвращалась.

– Ты боишься, что я устрою сцену в доме Ортуньо, – произнес Антонио, задумчиво глядя на нее. – Но я уже пообещал: никаких проблем не будет. В конце концов, нет ничего плохого в том, что такой специалист по старой живописи, как ты, хочет расширить поле деятельности.

Палома недоверчиво приподняла брови.

– О, пожалуйста, не смотри на меня так. – Он поморщился. – Некоторые мои клиенты наслышаны о тебе и горят желанием с тобой познакомиться. Я очень горжусь моей невестой.

Моей невестой, отметила она. Не Паломой Гиллби, а моей невестой. Антонио Торрес-Кеведо был неисправим.

Дом Федерико Ортуньо находился в пригороде Мадрида. Огромный особняк в мавританском стиле, с высокими стрельчатыми окнами, затейливыми башенками и широкой подъездной аллеей. Когда машина Торрес-Кеведо подъехала к воротам, сам хозяин вышел поприветствовать их.

Палома с первой секунды почувствовала себя в своей тарелке. Она знала, что выглядит великолепно в стильном платье, в тяжелых золотых украшениях – очередной подарок Антонио – и с замысловатой прической. Кроме того, она уже была знакома со многими из присутствующих и держалась весьма непринужденно.

Антонио был к ней необыкновенно внимателен, прилежно представлял тех, кого она еще не знала, и в глазах его читались и гордость за нее, и поощрение. Затем он, как и обещал, оставил ее в покое и переключился на остальных гостей. Среди приглашенных было множество его приятелей, и Палома не сомневалась, что те не дадут ему скучать. Время от времени он отыскивал ее взглядом, молчаливо спрашивая, нуждается ли она в его помощи. Палома в ней не нуждалась.

Ее уверенность в себе росла, и скоро она вполне освоилась в этом обществе. Среди гостей сеньора Ортуньо были люди из разных стран, и ее способность быстро переходить с одного языка на другой потрясала их. Палома прекрасно говорила по-испански, по-французски и по-английски. Уже за одно это она могла бы сказать спасибо отцу – ведь ради него она годами корпела над учебниками.

– Антонио, ты совсем не обращаешь внимания на бедняжку Палому, – упрекнула сына донья Долорес, заметив, что он старается держаться подальше от невесты.

– Бедняжку Палому? Можно подумать, она нуждается в моем внимании. Ты только посмотри на нее! Она прекрасно справляется и без меня. – Антонио кивнул в ту сторону, где Палома оживленно беседовала с пожилым англичанином, владельцем старинного замка и скаковых лошадей.

– Боюсь, она слишком много общается с другими мужчинам, – покачала головой его мать.

Через несколько минут она вновь подошла к сыну.

– Антонио! Обрати внимание, сеньор в белом то и дело дотрагивается до плеча Паломы, а вон тот господин даже норовит обнять ее за талию!

– Мама! Господин, который пытается обнять ее за талию, сам Федерико Ортуньо, и он скупает все раритеты на аукционах Сотби, – сказал Антонио так, словно это все объясняло. – Разве я могу с ним соперничать? Да и потом, все это совершенно невинно.

– Гмм… но все же знают, что этот Ортуньо один из самых распутных людей Мадрида.

– Мама! Для меня важно то, как ведет себя Палома, а она поглощена лишь своей живописью. Эта девушка – сама невинность. – По лицу его вдруг скользнула тень, и он тяжело вздохнул.

– Сынок, что-то ты неважно выглядишь.

– Что ты, все в порядке. Не беспокойся по пустякам. Мы современные люди, а в наше время на многое приходится смотреть сквозь пальцы. Прости меня.

Он поспешно отошел в сторону, так как чувствовал, что ему необходимо побыть одному. Он вышел в сад и там, под сенью деревьев, задумался о том, что с ним происходит. Он сказал матери, что Палома – «сама невинность», и эти слова ранили его.

«Сама невинность. Невинность» – именно так он отвечал всем, кто пытался предупредить его насчет Исабель, той женщины, которой он отдал свое сердце. Отдал, чтобы ничего не получить взамен. Он безоговорочно верил ей. Даже когда поползли слухи, он отмахивался от них, не желая ничего слушать. Влюбленный слепец! Как же он ошибался! Исабель не была верна ему, и все всплыло наружу так неожиданно и грубо, что почти раздавило его. Антонио словно вновь пережил ту безобразную сцену и содрогнулся.