Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

...Углубившись в единственную за всю ночь минуту дремоты, он вдруг увидел рядом со всем этим еще и другое.

...Туман стлался над землей. Видны были над ним конские го­ловы на длинных шеях. Кони выходили к полупогасшему костру, возле которого лежал он.

И туман, как вода, сплывал с земли, и всюду были белые... бе­лые... белые... кони.

Кони склонялись над ним и дышали теплым. А между них со смешным толстым хвостом, с влажными глазами стоял вчерашний жеребенок. Стоял над ним и плакал молодой белый конь.

***

Сегодня ночью она явилась ко мне, будто живая, будто совсем не умерла. Да так оно и было.

Она была в своей мантилье... Темно-голубые в зелень, как мор­ская вода, глаза смотрели на меня горько. И едва виден был у ви­ска маленький белый шрам, а возле ключицы — второй. Странно было, что они зажили.

За нею были тысячи звезд но она смотрела на меня. Шевель­нулись горькие губы.

— Зачем ты сделал это? — молвила она тихо, и голос ее летел словно из глубин вселенной.

— Что? — спросил я, хоть знал все.

— Зачем выставил меня перед всеми? Ты не знаешь, мне боль­но познавать себя, видеть на себе взгляды людей, ведь то, что от­дают лишь любимому, стало теперь достоянием всех. Как ты мог? Мне так страшно и так больно.

— И мне тоже, — признался я. — Но разве неизвестный мне жестокий художник не выставил своей любимой в облике Ми­лосской Венеры... Она тоже была живой, и ей страшно и больно было видеть себя в статуе... И скульптору было хуже ее, но иначе он не мог. Он шел через уничтожение ее маленького личного до­стоинства — до прославления ее большого достоинства в веках. И уже не она стояла перед людьми, а символ Женщины, которому безразлично, стыдно ей или нет перед людьми, ведь она гордо ут­верждает перед другими свою наготу.

Она молчала, и звезды мерцали за ее распущенными волосами и в них.

— И потом, кому до этого дело теперь? — неожиданно улыб­нулся я. — Кому дело до ее живых страданий? И кому будет дело до тебя через тысячу лет, женщина?

***

Весь мир казался одной сплошной птичьей песней. Мокрые деревья с темными стволами и дымной листвой курились, отряхались. Вся земля под ними была мокрой.

Алесь ехал на белом коне, подставив каплям и утренней све­жести непокрытую голову и грудь в распахнутой белой сорочке.

Мстислав и Выбицкий ехали поодаль и все еще о чем-то дого­варивались. Были в черном, как надлежит секундантам.

Алесь решил, что он опоздает на дуэль как только будет воз­можно. По обыкновению, если одна сторона опаздывала на пол­часа — вторая могла ехать с места, а опоздавшего считали укло­няющимся человеком. Он дал себе эту последнюю возможность, чтобы не положить между собою и Франсом, собою и Майкой непоправимого.

Он встал ночью и перевел стрелки на всех часах в доме на со­рок пять минут назад.

— Просплю, — с веселым отчаянием сказал он про себя. — Что я, в самом деле буду его убивать?

Утром Майка лежала, глядя в пепельное небо, и вдруг начала вставать.

— Чего ты? — спросил он.

Она улыбнулась, обувая туфельки.

— Сейчас четыре часа. Ваша встреча в шесть. Он не выедет раньше пяти, а пути мне — сорок пять минут. Прикажи, чтобы какого-либо коня оседлали женским седлом.

И, сходя вниз, поцеловала его.

— Не думай ни о чем. Все равно они теперь будут в дураках. Кто возьмет поруганную невесту?.. Не думай, он не придет на ме­сто дуэли.

Алесь смолчал, хоть знал, что Франс уже выехал. Честно гово­ря, он боялся ее слез при расставании и надеялся, конечно, не на нее, а на свой фортель с часами. Пускай едет.

Подсаживая ее в седло и сильно целуя, он сказал:

— Вот и хорошо. Прощай.

— Прощай.

Он провел ее взглядом, а потом пошел в парковый двор, раздел­ся и с наслаждением подставил налитое молодой силой тело под струи каскада. Они свистели в лицо, хлестали в грудь, сплывали по спине. Он только фыркал.

Там его и нашли Выбицкий и Мстислав.

— Опаздываем, — произнес последний.

— Посмотри там на мои часы, — попросил Алесь.

Мстислав удивился и испугался. Он сверял время с секундан­тами Раубича. Спросил у Адама, но тот забыл свои часы дома. Маевский пошел сверять с домашними — тьфу ты, дьявол!

— Отдашь в починку, — предложил Алесь, растираясь. — Хо­рошо, что хоть твои не отстали.

— Д-да, — смутился Адам. — Что же делать?

— Поездим по полям, — бросил Алесь. — Вишь, утро каково!

...И вот они ехали. Туманные деревья богатырями стояли во­круг, и в каждом сияла солнечная радуга.

Алесь ехал и думал, что он никого не будет убивать, да еще в такое чудесное утро.

Честь, конечно, есть честь, но с теми, кто действительно хочет унизить. Между ним и Франсом было недоразумение. Так что же, убивать его за это?

Франс не знал его мыслей. Но Франс не знал и того, что он те­перь брат ему, Алесю, брат до смерти. Наилучший из всех братьев, потому что брат любимой. И их теперь пятеро: Франс, Кастусь, Мстислав, Майка и он.

Все просто. Он опоздает на место дуэли, а потом все станет на место. И с каким он наслаждением потом влепит немного свинца прямо в пасть Якубовичу и Ходанскому, чтобы знали, что никого в мире он не боится.

Радуги стояли в верхушках деревьев. Дрозд взлетел с одного дерева, обрушив вниз целый ливень золотой воды. Застигнутый этим потопом заяц дал стрекача изо всей силы своих задних ног, таких трогательно-белых на подошвах.

Алесь засмеялся. Вскачь погнал коня по мокрой, лоснисто­черной лесной дороге, проскочил под деревом и с силой пустил в него корбач. На Мстислава и пана Адама потянулся с высоты поток струек, похожих на золотистую канитель, опутал их, сделал золотистые волосы Маевского рыжими, а буланого коня — темно­огненным.

Он отъехал от них и начал трясти одно дерево на себя. Опять потянулось золото. Он стоял, будто под маковкой шатра из бле­стящих нитей.

Убивать? Ерунда! Мокрая белая сорочка холодит тело. Лес пах­нет бальзамом. Олень убегает, так как люди слишком шумят.

— Что ты делаешь, безумец? кричит Мстислав.

— Это чтобы Франс не заметил, что у меня цыганский пот от ужаса.

Ни у кого не будет цыганского пота.