Пепел богов. Трилогия (СИ) - Малицкий Сергей Вацлавович

Пуля вошла чуть выше сердца. Чтобы не убить Паркуи сразу. Не зацепить ни пищевод, ни сосуды. В мякоть. И несчастный обмяк, заорал уже не с болью, а с ненавистью, затряс обгрызенными костями, оделся в белый кокон, посыпался на телегу камнями и, перед тем как раствориться, исчезнуть, пронесся вихрем над рядами палхов, убивая и калеча, убивая и калеча.

А потом повисла тишина.

И все замерли.

Застыли.

И застыли все часовые стрелки в Текане.

На одну секунду.

На очень долгую секунду.

Каттими лежала на камне, уже вытянувшаяся, укутанная в черное и мглистое, и черный сиун стоял над ней и ждал.

— Возьми меч, — прошептала она и, когда Кай принял из ее рук оружие, спросила: — Как ты догадался? Когда?

— Давно, — прошептал он. — Но уверился, когда ты убила Истарка. Так сражалась только одна женщина. Моя мать. Я запомнил ее движения на всю жизнь.

— Не думай, — она говорила с трудом, и сиун все сильнее склонялся над ней с каждым ее словом, — я была не одна. Когда я попыталась выйти из Текана, Пустота забросила меня в пекло. В самое свое нутро. Я едва вырвалась, но мой сиун уже больше не служил мне. Все, что я могла, только найти девочку. Хорошую девочку. Лучшую девочку в Текане. И отметить ее клеймом, которое она потом сама вырезала, зашила и прижгла. Сама…

Кай опустился рядом на колени.

— Но я не убила ее. Я была в ней вместе с нею. Она очень долго думала, что я ее сон. Потом испугалась, решив, что больна. Прежде я просто избавлялась от хозяйки тела, хотя могла и позволить себе просто дремать в чужом теле, но не в этот раз. В итоге мы стали с нею почти подругами. Я подсказала ей, где спрятаны глинки, подсказала, как убежать от Такшана, что делать в Хурнае, вместе с нею чертила заклинание вокруг тебя в Араи. Поправила татуировки на ее теле, устроила ей встречу с Паркуи и Неку, подсказала, как спрятать ей на теле глинку Сурны, что нужно заменить глинку на твоем теле… Где лежат в оружейной Кеты спрятанные мною мечи Хары и Эшар. Но когда ты бывал с нею, я всегда уходила. Я обещала ей это и уходила. — Она чуть шевельнулась, неуловимо изменила лицо, даже попробовала усмехнуться. — Даже не думай. Я не образец такта, но не в этом случае. И не из-за тебя. Меня не было с нею в те моменты, потому что она поставила это условием. Или ты думал, что я выбрала в помощь тебе безвольную дурочку? Нет. Совсем нет… Она… была бы достойной тебя… Я всегда была чуть в стороне. Я поддерживала ее. Подсказывала ей. Но все-таки она — это была она. Она сама терпела боль, что выпадала нам на двоих. Она сама вспоминала лапаньские слова и деревенские наговоры. Она сама решила быть с тобой такой, какой стала.

— А где она теперь? — спросил Кай.

— Все, — дернула подбородком Эшар. — Ее уже нет. Она слилась со мной. И вновь обретет свой путь уже не здесь и не с тобой. Такова доля людей. Но там, где они отдыхают после смерти, там она будет тебя помнить.

— А я? — спросил Кай.

— Тебе рано отдыхать, — ответила Эшар. — У тебя впереди долгий путь. Но будь всегда таким, как в схватке с Хартагой. Тогда все получится. Я горжусь тобой. Прощай.

— Ма…

Он не успел договорить. Сиун наклонился, будто слился с поверженной воительницей в поцелуе, и исчез вместе с телом.

И вся Салпа — от края до края — вздохнула с облегчением.

Небо очистилось от сполохов. Стало желтым, каким не было уже больше трех лет. И палхи, оставшиеся в живых палхи вдруг развернулись, побросали лестницы, мечи, луки и побежали, сбивая друг друга, прочь из долины. И у всех, кто остался в живых на стене, не было сил даже на крики радости, только на глубокий выдох и новый вдох.

Кай забросил на плечо ружье, приладил на пояс меч и стал спускаться со стены. Погода налаживалась, можно было и перебраться через перевал. Главное, не было прежней изнуряющей жажды. Просто хотелось пить.

Треба

ПРОЛОГ

Весна в горах — та же, что и на равнине. Не только ущелья окутываются туманами, и склоны гор покрываются зеленым налетом чуть ли не под самые ледники, но и ветер становится влажным и теплым, а под крышей уютного трактирчика на восемь столов вдруг обнаруживается какая-нибудь ошалевшая от счастья пичуга, которая разливается трелями, словно добиралась к родному гнезду с края света.

Милая, еще далеко не старая женщина стояла за стойкой, шевелила лопаткой в печи лепешки по-лапаньски, поглядывала на рвущую горло птицу, бросала взгляд в зал, свет в который падал из четырех больших окон, и улыбалась. Прошедшая зима оказалась не слишком суровой, монеты, сообразно количеству прикормленных завсегдатаев, водились, муж не огорчал, а скорее радовал, да и дети росли на загляденье — крепкие, шустрые, сообразительные, а что еще нужно матери для счастья? Тем более что и в эту минуту все трое были рядом: младшая дочь, прикусив от старания язык, месила начинку для лепешек, средняя раскатывала тесто, а старший сын только что принес охапку дров для печи и ухватился за ручки ведер, чтобы наносить еще и воды из колодца.

— Обожди с водой, — продолжая улыбаться, но пряча в глазах беспокойство, бросила негромко мать. — Две кадушки полны. Сбегай-ка к отцу да подмени его. Скажи, срочно нужен в трактире. Гость у нас.

— Кто? — прошептал черноволосый парень, не поворачивая головы в сторону зала.

— Кто-то, — ответила мать. — Иди через двор. Отец пусть заходит с улицы да бирку повернет. Как раз утренние посетители разойдутся.

Парень кивнул, громыхнул ведрами и вышел на задний двор, а уже оттуда выскочил в узкий проулок, в котором еще лежал в тени лед, перемахнул через низкую каменную ограду, вылетел на площадь перед крепостными воротами, где шумело торжище, и, лавируя между рядами, палатками, тентами и коробейниками, подбежал к самым воротам крепости.

— Отец! — окликнул он кудрявого, с легкой проседью, улыбчивого торговца, который продавал горячие намешские пирожки.

— Что за оказия? — поинтересовался тот, не стирая с лица улыбку, хотя его глаза наполнились тревогой.

— Мать зовет, срочно, — понизил голос парень. — Велела подменить тебя да сказать, что ты нужен в трактире. Заходи с улицы, не забудь повернуть бирку. Гость у нас.

— Кто? — тут же начал снимать с плеча корзину торговец.

— Не знаю, — ответил парень. — Я не разглядывал.

— Менять меня не нужно, — сунул сыну в руки корзину торговец. — Ешь. Один пирог остался. Неси корзину в трактир, но через двор. Потом тихо, тайком, подай матери за стойкой лук и десяток стрел. Лук держи над стрелами. Понял?

— Понял, — пробубнил парень с набитым ртом.

— Так не медли, — похлопал его по плечу торговец. — И пригляди, нет ли подозрительных зевак возле трактира.

В первые весенние дни, едва в городке при крепости Гима — обители вольных мудрецов, или, как о том любили позлословить где-нибудь в богатых домах Хилана, убежище сумасшедших изгоев со всей Салпы, — с мостовых сходил лед, колокол в надвратной башне давал сигнал к началу окраинного торжища. Всю площадь, которая и в обычные дни даже зимой не оставалась без торговцев, купеческий люд заполнял в сотню раз плотнее обычного. Поднимались шатры и палатки, тянулись тенты, ставились в ряд крытые и открытые повозки, сколачивались да расставлялись столы и прилавки. Весь не слишком большой городок разом превращался в ярмарку, которая, конечно, не могла спорить размерами со знаменитой водяной ярмаркой Хилана, но для изрядного количества обитателей Салпы была главным торжищем на целый год. Вольные хлебопашцы именно здесь могли взять лучшую цену за зерно, кожу, гончарные и ткацкие изделия. Мугаи именно сюда тайными тропами да с немалыми ухищрениями провозили олово и драгоценные камни. Лапани именно здесь и больше нигде делились с прочими обитателями Салпы верблюжьим молоком и сыром, войлоком и, что влекло на гимскую ярмарку прощелыг со всего Текана, — золотым песком. Даже торговцы из-за Хапы, несмотря на недовольство вновь избранного правителя всего Текана — молодого иши, — умудрялись добираться до вожделенного торжища. Немногочисленные после пережитой Пагубы гиенцы хвастались лошадьми и овчиной, еще более немногочисленные, заново отстраивающие свой город кетцы — орехом и шерстью, хиланцы — стальными и бронзовыми штуковинами, редкие гости — туварсинцы — шелком, и прочая, и прочая, и прочая. Только тати, в отличие от допагубных лет, на ярмарке почти не показывались. Нет, упрямые малла перекатывали со своих крохотных повозок к торговым местам бочонки с медом, а вот лами и кусатара старались до времени не появляться на Гимском перевале, искали для себя других торжищ и других перевалов. Впрочем, как говорили старцы в самой крепости, путь им на ярмарку был не заказан, и рано или поздно они должны были на нее вернуться, тем более что стражники Гимы порядок на площади и во всем городе поддерживали неукоснительно.