Бог войны (сборник) (СИ) - Вебер Дэвид Марк

- Итак, - прошептал Базел. - Тааак...

Он добрался до кобылки. Несмотря на свою молодость, она была крупнее и мощнее самой крупной тягловой лошади, которую Базел когда-либо видел. Даже ему пришлось вытянуть руку, чтобы коснуться ее головы, и его правая рука, больше не пылающая силой, нежно коснулась бархатистой мягкости ее носа. Она слегка вздрогнула от прикосновения, затем замерла, полузакрыв глаза, и он погладил ее лоб другой рукой, его глаза потемнели от сострадания, когда он увидел ее ужасные раны так близко.

- Сейчас, миледи, - пробормотал он и протянул правую руку, продолжая нежно поглаживать левой. Он не сводил глаз со скакуна, сгибая свои пальцы, а затем прошептал одно-единственное слово.

- Приди, - выдохнул он, и хор вздохов эхом разнесся по неестественной тишине конюшни, когда в его руке материализовался огромный сверкающий меч. Скрещенные Меч и булава Томанака были выгравированы на сияющей стали этого великолепного клинка, и они вспыхнули в полумраке конюшни, окутанные волшебным узором голубого и золотого света.

Базел перевернул его в руке, держа рукоятью вверх между собой и странно застывшей кобылкой, и вокруг него выросла корона голубого света. Сначала он был слабым. Чуть больше, чем проблеск, скорее угадываемый, чем видимый. Но он рос как в яркости, так и в силе. Казалось, она вытекала из Базела наружу, соответствуя форме его тела, но в то же время постоянно устремляясь наружу и вверх. Каким бы огромным он ни был, этот яркий, сверкающий синий цвет был еще огромнее. Он тянулся к стропилам и распространялся от стойла к стойлу, пока полностью не окутал и кобылку.

Градани и скакун стояли там, лицом к лицу, в невероятной картине, в существование которой не поверил бы ни один сотойи в этой конюшне. Свет, окутавший их, становился все ярче и еще ярче. Руки поднялись, чтобы прикрыть глаза, и они отвернулись, не в силах вынести интенсивность этого каскадного сияния.

И в самом сердце этого безмолвно ревущего ада Базел Бахнаксон бросил всю свою веру и всю свою упрямую волю - свою неспособность признать поражение и свое неудержимое стремление делать то, что от него требовал долг, - против удушающей пелены яда, пожирающего кобылку изнутри. Это было непохоже ни на одно исцеление, которое он когда-либо пробовал, потому что яд, с которым он столкнулся, не был физическим. Сами раны, разорванная плоть, изодранная шкура - это были враги, которых он хорошо знал. Но яд был чем-то другим, чем-то, что терзало дух кобылки, пожирая их, превращая во что-то другое - во что-то невыразимо мерзкое и нечистоплотное.

Он бросился на это, превратив свою волю и свой собственный дух - самого себя - в лезвие меча света. Он знал, что никогда не сможет описать, как он оказался вовлеченным в бой, парируя и нанося удары, встречая атаку яда на скакуна и принимая ее на броню самого себя и его связь с Томанаком. Он втиснулся между ним и его жертвой, подглядывая за ним, рубя его, заставляя уступать, отступать. Медленно, неуклонно, с каждой унцией элементарного упрямства градани. Дюйм за дюймом он вцепился в его удушающий покров и откинул его назад.

И когда он это сделал, когда она медленно и злобно поддалась его атаке, он осознал кое-что еще. Он пощупал кобылку. Другого способа описать это не было. Скакунья была там, в пустоте его мысленного взора, как некая изысканная конная скульптура, появляющаяся совершенной и без изъянов из густого, вонючего тумана. Это была кобылка, какой она была бы - должна была быть - во всей красе своей зрелости. Без шрамов, невредимая, могущественная и великолепная, с самим ветром в ее копытах и силой летнего грома Равнины Ветров в ее сердце.

Он никогда не видел, никогда не представлял себе такого совершенного равновесия и сердечности, такого великолепия несравненной силы и неукротимого духа ни в одном живом существе, и он потянулся к этому. Он окутал его этим безмолвно бурлящим ураганом света, и когда он это сделал, что-то потекло через него. Это было похоже на плетеный кабель молнии, протянувшийся сквозь него, когда он стал проводником для прикосновения самого Томанака. И все же даже тогда в этом излиянии было больше божественности. Был также Базел Бахнаксон, его собственный дух, его собственная воля, отдача самого себя - всего, чем он был, знал, верил и надеялся стать. Он присоединился к приливу силы, забирая с собой ту сущность кобылки, требуя, чтобы она была возвращена ей, делая это реальным.

Видение мгновенно обрело идеальную, невероятно интенсивную фокусировку в его сердце и разуме, и всего на мгновение он, кобылка и Томанак стали одним целым.

Это было мгновение, которое не могло длиться вечно. Ни один смертный - даже скакун или избранник Томанака - не смог бы выдержать такой накал больше, чем на мгновение. Они слились... а затем снова вспыхнули, разделившись на отдельные "я", потрясенные и скорбящие о том великолепии, которое было, и в то же время радостные, поскольку они осознали силу, которую разделяли, и различия, которые делали каждого из них уникальным и по-своему одинаково великолепным.

Базел отступил на полшага и уставился на кобылку. Даже этот каскад целительной энергии не мог исправить все повреждения, которые она понесла. Глаз, который она потеряла, не восстановился. Ухо, которое она потеряла, никогда не вернется. Но зияющие раны, гноящиеся порезы - все это исчезло. Разорванные мышцы снова стали целыми, порванная шкура восстановилась... и яд, разлагающий изнутри, исчез.

Они смотрели друг на друга, больше не соединенные, но оба понимали, что такое глубокое слияние также никогда не может быть полностью разделено. Кобылка с удивлением смотрела на врага, который вернул ей жизнь, и даже больше, чем жизнь, и Базел встретил ее взгляд с мыслями, полными воспоминаний о грохоте копыт, о бугрящихся мышцах, о гривах и хвостах, развевающихся на ветру, и о высокой, дикой страсти галопа. Он протянул руку, коснувшись ее морды, чувствуя тепло и грубую, шелковистую мягкость, и она наклонилась вперед, нежно прижимаясь носом, так очень нежно, к его груди.

- Отличная работа, Базел. - Голос исходил отовсюду и ниоткуда. Он грохотал копытами тысячи скакунов, несущихся по Равнине Ветров, и пульсировал раскатами далекого грома, разносящегося по осенним небесам, и все же он был мягким, почти нежным.

- Молодец, мой меч, - повторил голос Томанака, и по всей конюшне мужчины опустились на колени, с благоговением глядя на защитника и скакуна. - Теперь ты знаешь лекарство, - продолжил Томанак. - Но лекарство - это не единственный ответ. Будь готов, Базел, и будь предупрежден. Этот враг - не просто демон. Этот враг может убить не просто твое тело, но и твою душу. Готов ли ты противостоять этой угрозе, чтобы предотвратить то, что случилось с табуном Дочери Бури, от еще большего числа жертв?

Базел услышал предупреждение и ощутил его истинность. Его бог был Богом Справедливости и Правды, а также Богом Войны, и Он не лгал. И выбор того, встретиться лицом к лицу с этой опасностью или нет, был его собственным. Это принадлежало Базелу Бахнаксону. И потому, что так оно и было, и из-за того, кем был Базел Бахнаксон, на самом деле выбора вообще не было.

Он еще раз посмотрел в единственный глаз кобылки - Дочери Бури - и позволил вопросу своего божества прокатиться сквозь него, пока его эхо не проникло в его кости. А потом он ответил на вопрос.

- Да, - сказал он тихим, чеканным железным голосом, - я готов.

Глава двадцать четвертая

Гарлана, решила Лиана, обладала ярко выраженным даром меткого описания.

"Намного хуже", чем это прозвучало по словам Эрлис, было именно так, как прошел ее первый день.

Эта мысль отняла едва ли не больше энергии, чем у нее было, когда она потащилась из кухни. Солнце село больше часа назад, но она встала по крайней мере за час до рассвета. И она не верила, что за весь день просидела больше пяти минут подряд. Ну, может быть, с Лэйнитой. Но все равно казалось, что она этого не сделала.