Германтов и унижение Палладио - Александр Товбин

«Пиранези» прочтёшь? – спросил Динабург.

Витя недобро глянул на него и словно бы с неохотой начал:

По медной пластине по дымно-коричневой тьмегуляет со скрежетом коготь орлиныйгравёр-итальянец полжизни курлыча в тюрьмецарапая доску растит крепостные руины

…………………………………………

В тот вечер заканчивал Витя чтение долгим философическим «Натюрмортом с головками чеснока», это точно запомнилось:

Стены увешаны связками. Смотрит сушёный чеснокс мудростью старческой. Белым шуршит облаченьем, –словно в собранье… –

а как там дальше? – не вспомнить, в памяти шевелятся лишь отдельные строчки:

Шепот по залу я слышу, но это не старость –так шелестит, исчезая из лодки-ладони моей,пена давно пересохших, ушедших под землю морей… шелестмраморным облачком пара, блуждающим островом Паросдух натюрморта скользит – оживает и движется парус… –

а дальше – никак, ну никак не вспомнить; тщетные попытки, что случилось с памятью? – любил и издавна знал наизусть «Натюрморт с головками чеснока», и вдруг сейчас, на людной улице, где повстречал Витю Кривулина под конец дней его, позабыл.

Но почему-то вспомнился постперестроечный стишок Уфлянда:

Вострозубая гёрла,Не пей кровь из моего горла.Во-первых, получишь СПИД.А во-вторых, надо же иметь и девичий стыд.

В сумке забренчал телефон.

Кто ещё? – от неожиданности вздрогнул. – Кто… эти наглецы, помешавшиеся на аукционе, разузнали ещё и номер мобильника?

– Юрий Михайлович? Здравствуйте! Это Надя из «Евротура».

Так, – Надя, не Настя, уже хорошо, хоть какая-то ясность, – машинально подумал, сбрасывая секундное раздражение, Германтов.

– Юрий Михайлович, у нас форс-мажор, форменный форс-мажор! – отменены чартерные рейсы в Тревизо, да ещё вырубилось там электричество после небывалой грозы, но мы ищем варианты, не беспокойтесь, Юрий Михайлович, вы вылетите в главный венецианский аэропорт, в «Марко Поло», скорей всего, – в «Марко Поло», причём, того же числа. Не беспокойтесь, время отправления рейса я вам дополнительно сообщу, авиабилет, если понадобится, перерегистрируем уже в Пулкове, вам ни о чём не надо думать, прошу вас, не беспокойтесь… я вам вскоре перезвоню…

Так: ждал звонка Нади и, пожалуйста, дождался, – легче стало?

Он всё ещё стоял между улицами Подковырова и Полозова, у витрины телевизионного магазина, сквозь плывучий блеск витрины шуршаще-свистяще проносились машины… а-а-а, не все сюжеты поменялись, на одном из экранов в сумраке магазина всё ещё неутомимо прыгал-летал Барышников; а-а-а, – анонс «Преступления в Венеции»… вспышка, взрыв…

Отпрянул от вспыхнувшего стекла и, озарённый, – понял-увидел внутренним зрением свою внезапно уточнённую сверхзадачу, тут же понял, испытав ватную слабость ног и головокружение высоты, понял, что входя мысленно в виллу Барбаро, он, побаиваясь поопределённее сформулировать подлинное своё желание, войти-то, по-сути, хотел вовсе не под изукрашенные своды архитектуры-живописи, а, проникнув сквозь твёрдые многоцветные вуали, – вот он, момент истины, – он желал невозможного! – войти он желал в мистическое «ядро темноты», в запретное средоточие художественных тайн, не только Палладио и Веронезе оберегаемое, ибо они не желали делиться своими тайнами, но также и самим Богом оберегаемое как собственное убежище… Драмы абстрактных умствований, драмы, которые он сочинял, режиссировал и разыгрывал затем на сцене сознания, не только наделяли великих и ничтожных персонажей драм, представлявших самые разные времена, его собственными мыслями и словами, но и его самого неожиданно вовлекали в выдуманное действие, подводя к открытому финалу: вспышка-всполох, взрывная вспышка, которой ослепит расписная вилла, едва он в неё войдёт, – лишь станет божественным камуфляжем искомых смыслов у последнего свято охраняемого рубежа? Что-то в этом роде, дражайший ЮМ… и останется тебе, благодаря вспышке, сквозь которую сподобишься ты пройти, обрести другое зрение; он сейчас как бы добавлял к долгим своим разговорам с Катей новое слово: можно ли, нельзя войти, а пора! – он, собравшись с духом, вопреки любым форс-мажорам решался-таки проникнуть в «ядро темноты» как в магму художественности и вечный источник наших волнений, чтобы… чтобы всего-навсего превратить тайну в видимость?

Ну да, ничего новенького: он желал невозможного!

Однако понимал, что никакой потайной, но, – нежданно зримой, – как бы «измеряемой» творческим наитием глубины ведь не существовало ни в бытовой реальности, ни в искусстве вообще, – во всём корпусе произведений его, – ни в конкретной маленькой вилле Барбаро; все потуги «проникновения» в «ядро», в «глубину» и прочее и прочее направлены были, в лучшем случае, на усложнение самой видимости и оснащения её, видимости, привнесёнными в художественный объект иллюзорными эффектами индивидуальной психологии, использующей некие, тоже иллюзорные, проникающие инструменты, – щупы, зонды, которые и понадеется он запустить в «ядро темноты», а уж затем… «усложнение» видимости, которая, если улавливаем и усваиваем мы в ней составы искусства, преображает светом искусства ещё и весь мир наш. Слова, слова, слова, – конечно, слова. Не забыть бы только словами дополнить файл «Соображения».

Он застрял у порога виллы?

Боязно?

Топчется в финале умствований своих, доведённых будто бы до финала книги, топчется, жмётся, как бы побаиваясь сделать первый свой натуральный шаг, – шаг за вожделенный порог?

Боязливо топчется у порога, чувствуя, что прозреет, не только тайну Палладио-Веронезе демаскирует, но и…

Финал книги предъявит вдруг ему… финал его жизни?

Хорошенький финал, правда, ЮМ? – ты, чего, собственно, от финала ждёшь, простак-ЮМ?

Так, прибыла на место взрыва полиция, так… выставлено оцепление; чёрные тужурки, белые пояса и ремни наискосок.

Что творится?

Уже и в Венецию не вылететь без проблем, всё чаще заведённые порядочки дают сбои, – вздохнул и комично скривившись, пожал плечами, сочувственно глянул на двойника, – чартеры, видите ли, любезный ЮМ, до начала высокого сезона отменены. Но почему – внезапно отменены? Впрочем, ему же порекомендовали не беспокоиться и ни о чём не думать; и то правда: ему-то какая разница, – в провинциальном Тревизо приземляться или же в центральном «Марко Поло»?

«Марко Поло», о, он хочет, очень хочет приземлиться в аэропорту имени Марко Поло, того самого Марко Поло, которого, выяснилось вчера, в венецианско-китайской истории вовсе не было… а существует ли вообще теперь самозванец-аэропорт?

Германтов посмотрел на часы, – до начала лекции – больше часа, успеет, если, конечно, не будет задерживаться у каждой витрины.

Суши-бар… японщина наступает.

Забренчал-задрожал телефон.

– Извините, Юрий Михайлович, опять Надя. У нас форс-мажор, какого в нашей практике не бывало ещё, настоящий форс-мажор, не поверите, – мало что аэропорт «Тревизо» обесточен после ночной грозы, так служащие в «Марко Поло», все, включая авиадиспетчеров, оказывается, объявляют с завтрашнего дня забастовку, ниоткуда рейсы приниматься там, в «Марко Поло», не будут три дня, ниоткуда, потому что некому обслуживать самолёты, да, вы правы, Юрий Михайлович, оба аэропорта фактически на замке, однако вы не грузите себя напрасными вопросами, не беспокойтесь и учтите, – ничего в «Евротуре» не отменяется, все обязательства турфирмы перед клиентами, все планы-графики у нас остаются в силе…

– В Венеции аврально выстроят третий аэропорт? – взял нарочито-шутливый тон Германтов, чтобы скрыть вскипавшее раздражение.

– Для вас выстроят, специально для вас и быстро, всего за ночь выстроят, – в тон ему отвечала Надя.

– Мы ищем варианты, – уже вполне серьёзно добавляла она, – я обязательно вам перезвоню, вскоре перезвоню, а после всех уточнений окончательную распечатку перешлю по электронной почте…

Окончательную… Только бы не перезванивала, заботливое создание, во время лекции, – подумал Германтов и опять зачем-то посмотрел на часы.

За телевизионным магазином был залитый светом, струившимся из невидимых закарнизных источников, магазин-салон «Компьютерный мир» с белыми, – в лапидарном финском стиле, – длинными столами и стеллажами – высокими, под потолок; над ближним прилавком – бегущая строка: беспроводной Интернет четвёртого поколения, беспроводной Интернет четвёртого поколения, – уже, надо думать, и пятое поколение оперяется-под-растает, да и шестое поколение не за горами; как же, беспроводной. Интернет, всё сущее превращая в безграничное крошево изолятов, отнял уже и само ощущение направленной протяжённости-длительности, предложено нам покупать только мгновения нажатия на клавиши, которые рождают какую-то локальную информацию или убивают её: Интернет, пожалуй, отменил время, раздробив, нарезав-нашинковав его на несвязанные между собой мгновения. Как сравнительно недавно Гена Алексеев писал? – «не расчленяя мощный поток быстротекущего времени на отдельные куцые отрезки…».