Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

— Виновен. И виновен, что убили еще одного. Ты сам того не стоишь.

Таркайла вдруг крикнул. Испуганные кони рванулись вперед, но колеса таратайки с маху вскочили в провал.

— Полагал, что перескочат, а ты на повозку, да и ходу? — Глаза Когута смотрели спокойно, усмешка кривила губы.

— Ответишь, Когут, ответишь.

— Нет, — возразил Кондрат. И бросил: — Молись.

Тодор шарил глазами вокруг.

— Молись.

— «Вот воины Бога пришли за мной...»

— Не пачкай этого. Не для тебя. Короче...

— Ответишь, Когут... Мясо твое под кнутом полетит... Повесят.

— Ну! — спешил Кондрат.

— «Господи Боже, в руки твои отдаю дух мой...»

— Хватит, — прервал Кондрат. — Лопате и этого не дал.

Выстрел прокатился по верхушкам пущи.

Таркайла сделал запоздалый шаг в сторону, только теперь со­образив, что можно прыгнуть с мостика, пускай себе и в мелкое место. Все равно это выигрыш минуты.

Но он уже не мог этого сделать. Прижав ладонь к груди, кач­нулся и упал на колени.

— Убил, — простонал он. — Убил ты меня.

Ружье Кондрата ходило перед его лицом.

— Ничего, — шептал он, наклоняясь вперед. — И тебя так... И тебя... И всех вас так.

Второй выстрел словно толкнул весь свет в его лоб.

...Кондрат продул стволы. Привычно, как каждый крестьянин, который бережет свое оружие. Синий дымок двумя струйками — более слабой и сильной — вылетел из них.

Потом Когут склонился над убитым и сорвал с его груди запач­канный в крови вацок. В нем зазвенело и зашелестело.

— Иди, умойся перед страшным судом.

Тело Таркайлы перевесилось с настила, упало с небольшой вы­соты в мелкое, на камешках, течение.

С минуту Кондрат смотрел, как мутно-серо потускнела про­зрачная вода, как потом сплыла муть и на ее место появилось ро­зовое. Глупые пескари бросались к этому розовому, приникали, словно клевали, сплывали вместе с ним по течению.

Вскоре вода была уже опять прозрачной. Течение приподняло ноги убитого, и они слабо шевелились на перепаде.

Кондрат обернулся к коням.

— А вы зачем будете дергаться, бедные? Ну-ка, давай! Ну-ка!

Он пододвинул плечо под таратайку и подал ее вверх. Колеса выскочили. Кони минуту стояли, а потом медленно пошли: без хо­зяина туда, куда и с ним.

Кондрат слез с откоса и пошел по воде. Не туда, куда сплывало то и где суетились пескари, а в другую сторону.

Пройдя шагов сто, он вымыл вацок и руки в студеной воде и опять двинулся по течению. Потом пошел по яру. Потом напал на ложбинку с черными зеркальцами воды. Размахнулся и бросил вацок вместе с тем, что звенело и шелестело, в черное «пущанское око».

Опять двинулся по откосу. Мох был сначала зеленым, потом седым. Оглянулся.

На поверхности черной воды исчезали круги...

За неделю полиция, земские милиционеры и даже Мусатов со своим подчиненным, Буланцовым, перетрясли всю округу. Му­сатов понимал: Таркайлу не могли убить личные враги, враги из дворян. Те не взяли бы вацка. И потому облавы ходили по пущам, люди с трудом, порой рискуя жизнью, забирались даже на неко­торые островки среди трясины.

Война, как всегда, отсиделся в каком-то из своих многочислен­ных укрытий. Люди Корчака давно не появлялись в окрестностях.

Поймали двух-трех случайных бродяг, но убийц не нашли. Иван Таркайла сейчас никуда не ездил один, а ночью сидел в фольвар­ке, затворив все ставни.

Единственный человек, которого происшествие привело в ярость, был Кроер. Ясно, кто совершил. Мужички любименькие. Никто другой — они! Неизвестно только кто. Из Таркайловых кто-то, или из его, Кроеровых, или, может, отозвалась через род­ственников одна из жертв «Ку-ги». В розысках самым страшным и рьяным был он со своими черкесами. Тряс полесовщиков, искал и дубасил людей из лесных буд, смолокуров, бортников.

А когда это ни к чему не привело и округа утихла, затворился в Кроеровщине и начал зверствовать над своими. Просто так, лишь бы сорвать злость. Дошло до соседей. Все понимали: надо сидеть тихо. А этот, как нарочно, будоражил яростью все окрестности. Все усиливался и усиливался и, наконец, докатился до губернии общий вопль:

— В опеку его!

Вице-губернатор Исленьев выехал в Суходол, чтобы расследо­вать дело на месте.

По пути он остановился в Загорщине и тут узнал, что Кроер снова запил. А в следующее утро прилетел в Загорщину к Алесю гонец из Кроеровщины и оповестил снова, как тогда, что пан Кон­стантин умирает и послал десяток слуг повсюду, чтобы оповестили об этом. И будто бы послал даже за доктором и попом.

— Прикидывается, — заявил Вежа.

— Вы думаете? — Исленьев и сам верил и не верил.

— Старая шутка, — процедил Алесь. — Его выдумки немного однообразны. Это уж третий раз.

— И все-таки, думаю, надо поехать, — доводил Исленьев.

Алесь смотрел на него с жалостью. Старик не менялся. Все тот же румяный, седой, доброжелательный. Хороший русский чело­век. Алесь помнил его слова о «мраке» после расстрела в Пиво­щах. И жалел. Скрутила, бедного, жизнь.

— Ну, поедете, — объяснял Алесь. — Увидите пьяных гостей. Священник и доктор не имеют права отказаться, увидите пьяного доктора и пьяного попа.

— Я бы вам не советовал, — поддержал Вежа.

— Вы не поедете?

— Видите, я не требовал бы этого от него, если бы, скажем, умер я, — ответил старик.

— Ну а вы? — спросил Исленьев у Алеся.

— Я однажды съездил. — Алесь потер запястье.

— По-христиански, — отметил вице-губернатор.

— По-христиански следовало бы всех нас повесить, — выска­зался Алесь. — За то, что терпели среди нас такого монстра. Дать вам охрану?

Старик спокойно поднял на него глаза. Яблочный румянец на его свежем лице стал сильнее.

— Благодарю, — отказался вице-губернатор. — Но неужели вы думаете, что я в жизни кого-нибудь боялся?

— Я не хотел, чтобы вы поняли меня так, — уточнил Алесь.

Исленьев взял того самого мужика-гонца и поехал в Кроеровщину. Дорогой по всем погостам гремели погребально колокола. Даже инвалиды по часовенкам тряслись деревянными ногами в петлях веревок, которые вели к колоколам.

День был серым и совсем не летним. Звонили колокола, ведь умер большой барин, но люди не ехали.

— Это правда, что вашего пана «дважды отпетым» зовут?

Мужик прятал глаза. Тот самый Борька, который приезжал в Загорщину и тогда.

— Говори, не бойся.

— Отпевали его трижды, — признался мужик. —