Самый скандальный развод - Анна Богданова

Ляля сегодня была настроена благодушно, а это означало, что она недавно пробудилась и ей нужно немедленно выпить. Пила она тринадцать лет кряду, и хоть лицо ее было отечным и стеклянным, а вместо волос на голове светился начесанный младенческий пушок, фигура еще не успела деформироваться, и она до сих пор притягивала своими прелестями местных мужиков.

В те редкие дни, когда Ляля оказывалась трезвой, узнать ее было невозможно – однажды мы приняли ее за сотрудницу администрации райцентра. Она шла, гордо задрав голову, обмотанную каким-то ярким платком, на ней был строгий классический костюм серого цвета и потрясающие фирменные сапоги. Надо сказать, что, когда Ляля бывала трезва, она не разговаривала ни с кем, считая это ниже своего достоинства. Но уже к обеду мы распознали в сотруднице администрации «объект притяжения местных мужиков» – платок «объект» где-то потерял, сапоги – променял на бутылку самогона, а на следующее утро исчез куда-то и строгий серый классический костюм.

Ляля приехала с сыном и матерью в Буреломы четырнадцать или пятнадцать лет назад. Ей как беженке выделили дом, в который она перевезла чешскую стенку, немецкую мягкую мебель, хрусталь, ковры ручной работы... Завела двух коров и ездила продавать молоко в райцентр. Одним словом, слыла самой зажиточной обитательницей деревни. Потом ее мать с сыном переехали в какое-то село, что находится от Буреломов в двухстах километрах, и Ляля пошла по неверной дорожке. Сначала она продала коров, потом пропила все отложенные заработанные деньги, чешскую стенку, немецкую мебель – так в ее доме остался один лишь ковер ручной работы, который по каким-то причинам был ей особенно дорог, и она никак не могла с ним расстаться. Однако пришлось в конце концов попрощаться и с ним. Однажды, проснувшись рано утром, она поняла, что если не пропустит хотя бы пятидесяти грамм спиртного – будь то одеколон, самогонка, что угодно – то умрет. И тогда, схватив ковер, Ляля побежала к карелке Свинорожке и отдала свое сокровище под залог за литр самогона, пообещав принести тридцать рублей через два дня. И что самое удивительное, принесла, но Свинорожка посмотрела на нее ничего не понимающими глазами и сказала:

– Ты что, совсем, что ль, дура?! Так я тебе и отдала ковер за тридцать рублей! – и захлопнула у той перед носом дверь.

– Ну, пиндрекс! – только и могла сказать Ляля.

За четырнадцать или пятнадцать лет проживания в Буреломах Ляля (как было сказано выше, пользовалась большим успехом у противоположенного пола) умудрилась перепить пятерых сожителей, за шестого она официально вышла замуж два года назад, после того, как собственноручно подожгла свой дом. Дело было зимой, самогонка уже закончилась, о существовании печки Ляля и ее приятели напрочь забыли и, вероятно, мысленно оказавшись на лесной поляне с мягкой, зеленой травой, разложили костер посреди комнаты и уселись вокруг него, как двенадцать месяцев из одноименной сказки С.Я. Маршака. Когда огонь разошелся, до нее вдруг дошло, что она может лишиться крова, и компания разогревалась тем, что под чутким руководством хозяйки тушила пожар, таская ведра с водой из колодца. Теперь это был летний домик без окон и пола, который предприимчивая женщина умудрялась сдавать на время каникул для вечерних детских посиделок за пятьсот рублей в месяц. Дом стали называть в деревне «красным уголком», а его хозяйка немедленно охмурила Афанасия Шпунькина, предка того самого Шпунькина, который в 1910 году жил на том месте, где сейчас находится наш дом, и план усадьбы которого Нонна Федоровна Попова обнаружила у себя на чердаке, приняв схему за чертеж местоположения залежей нефти. (Того самого Еремея Шпунькина, который уж очень был охоч до женского полу и половина жителей деревни были родственниками благодаря этому его пристрастию.)

Так что сейчас Ляля жила в доме своего супруга, которого постепенно втаптывала в могилу, сама того не ведая.

– Маш, у тебя сигаретки нет? – попросила она – Ляля всегда начинала «с сигаретки», но в конечном итоге умудрялась выпросить хотя бы сто грамм на опохмелку.

– Попроси у Власа, – ответила я – неохота было идти в дом за сигаретами.

– Это вон тот высокий красавчик? Это твой мужик, что ли?

– Муж, – надменно уточнила мамаша.

– Ну, пиндрекс! – воскликнула она и подлетела к Власу. – Влас! Влас! Маша велела тебе дать мне сигарет! – И она вытащила из протянутой пачки штук семь – одну зажала в зубах, остальные спрятала в лифчике. – А вам тут ничего не надо помочь? – И не дожидаясь ответа, продолжала: – Сейчас, я сбегаю за мужем, и мы в два счета всю землю раскидаем.

– Спасибо, не надо, – сухо ответил Влас, презрительно смерив ее взглядом с головы до ног.

– Какой суровый! – прокомментировала Ляля и начала подмазываться к маме: – Вот Поль, ты никогда не задумывалась, что Оля, что Поля – имена, к которым ничего не прилипает. Если только: Оля – всегда будет моя воля! И Поля тоже – всегда моя воля. Мы что хотим, то и воротим. Правильно ты сделала, что Теодолита своего выгнала! Я б вообще!.. Если б мне Афанасий изменил, прирезала б! Дай пятьдесят рублей взаймы, а?

И мама, чтобы избавиться от нее (зная на сто пятьдесят, что Ляля не отвяжется, пока не получит своего), вынесла ей полтинник.

– Золото! Спасительница! Мать Тереза! – вне себя от радости вопила просительница. – Поля – всегда твоя воля! – И она побежала на другой конец деревни за спиртом к старухе Задумихе, у которой дома был подпольный продовольственный магазин, потому что ее дочь разъезжала на машине и развозила по деревням продукты по спекулятивным ценам. В понедельник автолавка приезжала и в Буреломы.

Вдруг из дома Свинорожки вылетел маленький человечек на кривых ногах и побежал вдогонку за Лялей, крича на всю деревню:

– Опять без меня, блин! Мессалина! Убью! – и он повалил ее на землю, пытаясь отобрать полтинник – у Афанасия был нюх – если у кого гуляние или его жена украдкой смогла раздобыть деньги или выпивку, он тут как тут.

– Дурак, сигареты переломаешь!

Наконец они встали с земли и, обнявшись, побрели к старухе Задумихе.

«Смеховалы» подъезжали один за другим, работа кипела – мужики разбрасывали землю под началом Власа, для которого командовать было обычным делом. Казалось, он сейчас забыл, что находится не у себя в автосалоне, а в богом забытой деревеньке Буреломы:

– Назад, назад дай! – то и дело кричал он водителю очередного «смеховала». – Вот так. Михеич, ты что-то плохо работаешь! – обращался он к загорелому мужику с кривыми зубами и расплющенным носом. – Смотри! Депремирую! Что ты там еще бубнишь? Давай живее! Живее! А то одни сплошные перекуры!