У стен Ленинграда - Иосиф Пилюшин

Как всегда во время артподготовки, в голове стоял непрерывный шум, лицо и руки незаметно покрылись копотью. Появилась страшная жажда. Казалось, что один глоток воды сразу вернет спокойствие и прежнюю силу. Но это мучительное состояние продолжалось только до тех пор, пока не показалась каска вражеского солдата.

Как только эта каска с двумя рожками появляется перед твоими глазами, сразу забывается все: жажда, усталость, шум в голове. Ты целиком подчинен одному желанию — убить фашиста. Видишь врага — и радуешься его смерти.

Уткнувшись лицом в песок, мы с моим напарником Сидоровым изредка переглядывались. Как это произошло, я не заметил: но когда я снова взглянул на Володю, он лежал беспомощно на боку, лицо его было залито кровью. Я прижался ухом к его груди — он был мертв.

Всего лишь минуту назад Сидоров мне говорил:

— Дыши ровнее и только открытым ртом, не давай биться часто сердцу, а то потеряешь меткость выстрела. — Володя, подмигнув мне, добавил: — Скоро подойдет и наша очередь стрелять.

Задыхаясь от порохового дыма, я стал дышать широко открытым ртом. Сидоров, улыбаясь, отвел глаза от меня и продолжал наблюдение за дорогой. Все это было минуту назад, а сейчас он лежал с лицом, залитым кровью, с черепом, проломленным крупным осколком.

Я не хотел верить тому, что Владимир мертв. Еще и еще раз прижимался ухом к его груди с надеждой уловить хотя бы приглушенный стук сердца. Но сердце снайпера умолкло. Он умер, крепко сжимая в руках винтовку. Я лежал рядом с мертвым другом, полный решимости оберегать его до последнего патрона. Как только прекратилась артиллерийская стрельба, последовал приказ майора:

— Отходить к лощине!

Я положил себе на спину тело Владимира, еще раз взглянул на хлебный колос, чудом уцелевший возле окопа после огненного шквала. Колос по-прежнему раскачивался на тонком стебле, опаленный копотью. «Какая в нем сила жизни!..» Я стал отползать к лощине. Трудно было ползти по изрытому полю, но не мог же я оставить тело товарища.

В лощине ко мне подбежал один из артиллеристов и раздраженно спросил:

— Опять отступаете?

— Нет, не отступаем, а переходим на новые позиции. — Я вынул из чехла лопату и стал рыть могилу.

— Это ваш командир? — допытывался артиллерист.

— Нет, не командир — друг.

Ко мне подошли Бодров и Ульянов. Мы молча, не сказав друг другу ни слова, похоронили нашего товарища, снайпера, коммуниста Владимира Андреевича Сидорова.

Вражеское командование, несмотря на огромные потери, продолжало гнать в бой все новые и новые части, стремясь прорваться к Ропше.

Из кустарника показались танки врага. На бешеной скорости мчались они в нашу сторону. Но не успели немецкие машины преодолеть и трехсот метров, как батарея капитана Столярова подбила первый, потом и второй танк. Раздались оглушительные взрывы — рвались снаряды внутри подбитых машин. Автоматчики стали соскакивать с танков и укрываться в кустарнике. Еще три вражеские машины остановились и загорелись/ Остальные тринадцать танков укрылись на склоне оврага. Теперь огонь батареи Столярова против них был бессилен.

По окопам из уст в уста передавался приказ комбата:

— Приготовить гранаты!

Мы связывали ручные гранаты по нескольку штук вместе и прикрепляли к ним бутылки с горючей жидкостью. Все приготовления были быстро закончены, но никто из нас толком не знал, как мы сумеем подойти к вражеским танкам. Ведь прежде чем мы подползем к машинам на дистанцию броска ручной гранаты, немцы расстреляют нас из пулеметов. А тут еще, как назло, из кустарника стали выползать автоматчики. Они стремились соединиться со своими танками.

Недалеко от нас в окопе стоял майор Чистяков. Лицо его было бледным, на лбу выступили капельки пота; он нервно кусал губы, глаза неотрывно следили за движением автоматчиков. Рядом с комбатом стояли командиры рот Зорин, Воробьев и Круглов.

Воробьев посмотрел в глаза майору:

— Как же быть, товарищ комбат? Неужели пропустим этих гадов в тыл?

— А что вы можете посоветовать?

Наступило тяжелое молчание. Я знал, что лейтенант Воробьев без колебания отдаст свою жизнь, лишь бы не отступать. Но в данном положении эта жертва была бы бессмысленной. В овраге собралось не менее батальона немецких автоматчиков, которые в любую минуту под прикрытием огня танков могли нас атаковать.

Но Воробьев продолжал горячиться и доказывать комбату, что лучше умереть в бою, чем стоять в окопе и ждать, когда тебя пристрелят или растопчут.

Круглов не выдержал и крепко выругался.

— Не горячитесь, лейтенант, нужно обдумать дело хорошенько, возможно, найдем выход.

Воробьев неодобрительно посмотрел на Круглова:

— Выход только один, товарищ старший лейтенант, — атаковать и как можно дороже отдать свою жизнь!

Майор Чистяков дружески потрепал Воробьева по плечу:

— Рановато, друг, умирать собрался. Надо уметь воевать. Мы знаем, что такое война, но кровь проливать попусту нечего. Броситься очертя голову на дула вражеских пушек н автоматов — это не геройство, а трусость перед силой врага.

Комбат взял бинокль и тщательно осмотрел склон оврага, поросший мелким кустарником. Потом продолжил прерванный разговор:

— Вы, товарищ лейтенант, командир и рискуете не только своей жизнью, но и жизнью вверенных вам людей. За них вы отвечаете перед Родиной. Всегда помните это, иначе потеряете самое дорогое: доверие бойца.

Из кустарника к оврагу подъехали мотоциклы, по-видимому связные. Один из мотоциклистов что-то передал автоматчикам, и мотоциклы быстро укатили.

В это время открылся люк одного из танков. Из серой бронированной башни показалась голова танкиста. К нему подбежал пехотный офицер.

На нашей стороне прозвучал одиночный винтовочный выстрел, и танкист, схватившись руками за голову, медленно опустился. Люк закрылся.

Вскоре танки загудели моторами и стали расползаться по склону оврага.

Борисов, с которым после гибели Сидорова я работал в паре, сжимая рукоятку противотанковой гранаты, прошипел сквозь сжатые зубы:

— Поползли… Ну что ж, встретим…

Теперь впереди нас были танки и автоматчики, позади — топкое болото. В воздухе появились вражеские бомбардировщики. Но никто из бойцов не двинулся с места. Каждый еще крепче прижался к родной земле.

Все ждали сигнала. Но комбат Чистяков по-прежнему спокойно стоял в своем окопе. «Что он медлит? Почему молчит?» — думал я. И тут случилось нечто такое, чего никто не ожидал: танки развернулись в противоположную от нас сторону, а вражеские автоматчики показали нам спины. До нашего слуха донеслась из-за оврага стрельба ручных пулеметов. Это было похоже на чудо. На самом же деле, как потом выяснилось, рота автоматчиков из резерва полка, приданная нашему батальону, по приказу майора Чистякова дерзко пошла в обход вражеских танков. Как только рота подошла к условленному месту и завязала бой с немецкими автоматчиками, мы атаковали противника на склоне оврага.