Сердце прощает - Георгий Косарев

Врага лихорадило. Еще совсем недавно, зимой, оккупанты сравнительно безучастно относились к окруженцам, осевшим кое-где в глухих деревнях. С приходом весны все изменилось. Фашисты предприняли массовые облавы на бывших воинов.

Васильев с тревогой следил за угрозой, нависшей над его товарищами-окруженцами, в которых он видел будущих бойцов-партизан. Ему хотелось как можно быстрее обезопасить этих людей, вывести их из-под возможного удара врага.

Когда все было подготовлено к уходу в лес, он почувствовал облегчение - будто свалилась гора с плеч. Неясно было лишь с одним красноармейцем по фамилии Цыганюк, который сторонился прежних товарищей. Васильев знал, что тот в армии был в одном подразделении с Горбуновым, и поручил ему переговорить с Цыганюком.

Получив задание от Васильева, Горбунов долго думал о Цыганюке, перебирал в памяти все, что вместе пережили: танковую атаку врага, прикрытие ночью полка, отходившего на другой рубеж, окружение, скитания по лесам и болотам. Все это время они были почти друзьями, делились последним куском хлеба. А здесь, в селе, будто стали чужие. По вечерам они иногда еще сходились вместе, садились возле избы на потемневшие от времени бревна, закуривали из одного кисета, делились воспоминаниями о совместно пережитом на фронте, касались и политики. И все-таки с каждой встречей Горбунов мрачнел, ему становились все более непонятными образ мыслей и поведение Цыганюка. Горбунов подолгу размышлял и не мог найти причины их растущей отчужденности. Особенно тягостно подействовал на него один случай. Зашел как-то он к бывшему однополчанину в дом. Цыганюк с Натальей пили молоко. Присел на лавку, к столу не пригласили. Наталья собрала посуду и вышла, хлопнув дверью, во двор, а Цыганюк встал, потянулся и с наслаждением похлопал себя по животу.

- Красотуха! Теперь можно часок-другой и вздремнуть.

Горбунову впервые бросился в глаза мясистый загривок, появившийся у приятеля.

- А мне не только днем, но и по ночам-то не очень спится, - сказал он.

- Что так, нездоров? - поинтересовался Цыганюк. - Нервы шалят, по-прежнему философские вопросы решаешь?

- Какие уж там философские! - махнул рукой Горбунов. - О матери думаю, об отце - как они там? И что будет с нашей Россией...

- Что будет, по-моему, уже понятно. Приберет ее Гитлер к рукам, вот и все.

- Ты что, серьезно так думаешь? - нахмурился Горбунов.

- А разве похоже, что я смеюсь? - ответил Цыганюк. - Уже улыбнулась Украина, пал Орел, немцы под Ленинградом, да и от Москвы не так уж далеко отступили... Чего же тут непонятного? Всякая вера надломилась.

- Зря ты так, - сказал, сдерживаясь, Горбунов.

- Не верю я больше ни во что. Вон у них техника-то какая, валит все, ничем не задержишь!

- Нет, ошибаешься. Россия не падет. Она еще постоит за себя.

- А кому стоять-то? - усмехнулся Цыганюк. - Немцы перемололи нашу кадровую армию, а теперь добивают запасников. Что же ты будешь тут делать?

- Делать можно многое, - не сдавался Горбунов.

- А сам-то ты что делаешь?

- Пока ничего, а делать что-то надо.

- Вот именно "что-то надо", - многозначительно усмехнулся Цыганюк.

- Слышал, появились партизаны, несколько эшелонов пустили под откос, взорвали мосты, нарушили связь... Может, и нам податься к ним?

- Да ты в своем уме?.. Уж если что-то действительно делать, так это себе работенку подбирать, к новому порядку прилаживаться... Ну, что ты на меня смотришь, как на прокаженного? - возмутился Цыганюк. - Было время, мы дрались, и, кажется, неплохо. Да вот не устояли. Но разве мы повинны в этом? Теперь тужить да плакать поздно. Того и гляди угонят на чужбину, а там с голоду подохнешь. А я не хочу и не собираюсь подыхать!..

- Что же ты конкретно предлагаешь? - резко спросил Горбунов.

Цыганюк задумался и не ответил.

- Ну?

- Не знаю. Конкретно - не знаю, - вяло и неопределенно произнес Цыганюк.

...Теперь Горбунову предстояло довести до конца тот разговор. Он постоял, собираясь с духом, возле вербы с набухшими почками, сломал ветку, понюхал, потом бросил ее и решительно направился к знакомому крыльцу.

Цыганюк встретил его настороженно.

- Ну, так что же ты все-таки решил? - спросил Горбунов. - Я тебя все еще считаю своим фронтовым товарищем, и мне не все равно, какой ты пойдешь дорогой.

- Напрасно обо мне печешься, - сухо сказал Цыганюк, достал кисет и закурил. - Я же не дитя и не очень-то нуждаюсь в отеческой опеке.

- Имей в виду, что в деревню вот-вот нагрянут немцы.

- Ну и что же из того?

- Угонят в лагерь. А может, что и похуже...

- А я перед ними ничем не провинился. Я при доме. Из деревни не выхожу, не шляюсь, как некоторые... За что же меня немцам преследовать?

- А ты не слышал, что во многих деревнях начались аресты всех воинов Красной Армии без разбору? - сказал Горбунов.

- Я не считаю себя больше воином Красной Армии, и все, - отрезал Цыганюк.

Горбунову захотелось крикнуть: "Подлец, продажная шкура!.." Но он снова сдержал себя и сухо спросил:

- Так, может, к Якову подашься?

- Поживем - увидим... А у Якова и вправду покойнее будет, чем там, куда ты меня затянуть мечтаешь, - сказал Цыганюк и со злостью спросил: Или ты думаешь, я тебя не раскусил, философ-агитатор?

- А меня и раскусывать нечего, - безразлично проговорил Горбунов и повернулся к выходу.

Васильев был расстроен не только недоброй вестью о Цыганюке. Его волновала и судьба семьи Зерновых, в которой он нашел приют в тяжелые дни, которую приходилось теперь оставить.

Марфа чувствовала, что Кузьма Иванович ненавидит фашистов, и это вызывало у нее какое-то душевное уважение к нему. Когда же наступило время ухода его из дома, сердце ее защемило от боли. Она загрустила. И все же это было для нее всего лишь небольшое огорчение, за которым последовал непредвиденный удар по ее материнским чувствам. Марфа знала о горячей дружбе дочери с Виктором. В тайне души ее ютилась надежда: "Витя хороший паренек, честный, умный. Пройдет годок, другой, можно их и поженить". Но, думая так, она и не предполагала, что дочь ее не только связана с юношей узами дружбы, но вместе с ним собралась уйти в лес.

И вот когда отряд партизан подготовился к своему выходу, Люба открыла свою тайну матери.

- Нет, ты никуда не пойдешь и будешь только со мной, - резко возразила она. - Я боюсь за тебя, ты еще не знаешь по-настоящему жизнь...

Люба была поражена таким непредвиденным возражением матери, она не подозревала, что ее уход в отряд так сильно огорчит мать. Люба растерянно уставилась на мать и не знала, как поступить. В ее сознании забушевали взволнованные чувства: "Остаться с матерью - значит, расстаться с любимым человеком, и, может быть, надолго. Как быть? Что же делать?.."